Наступило утро. Мы собираемся. Я долго собирался специально, ждал, когда она придёт. И она прибежала, принесла мне магнитофон свой маленький, однокассетный. Принесла большого медведя. Немного денег дала, сладости. Мы попрощались с ней.
Когда отъезжал автобус, у меня там голова, наверное, повернулась на 180 градусов – я всё смотрел на неё, пока было хоть что-нибудь видно. Я просто не мог её отпустить, оставить. Она плакала. Я вообще не люблю, когда девчонки плачут, я тогда начинаю сам плакать. Это всё моя женственность.
Я приехал в детский дом, прослушал кассету. Она оставила мне запись. Ну так, коротко и ясно: о том, как она любит меня, будет скучать и всё такое. Я чуть не умер, пока слушал. У меня аппетит пропал, я не спал. Только под утро иногда засыпал ненадолго. Мишку обнимал, говорил «Илиша». Потому что мишка была Илиша.
Проходит время, я чуть-чуть остываю. Однажды в очередной раз вызывает меня директор. Мы как раз с пацанами ночью, так сказать, сходили поплавали. Залезли на дачу к одному херу, понаворовали малёк. Я думал, по этому поводу меня и вызывают. А она говорит, что мне Илиша купила второй билет. Я был самым счастливым человеком. С этого момента я перестал спать вообще. Я сижу за уроками – клюю носом. Вечером пацаны меня зовут там почудить что-нибудь, а я никакой, сплю походя. А ночью, когда наконец-то ложись и спи, я не мог уснуть.
Вот наступает этот день, все дела. Автобус подъезжает к воротам пионерского лагеря, а там уже Илиша стоит со своей младшей сестрой и с подругами. Всё оставшееся время мы находились вместе. Чего мы только не делали. Был там конкурс один: с волосами там надо было начудить, с волосами друга. А у тебя руки связаны, и ты должен что-то делать без рук. Я пытался что-нибудь сделать ртом, всю её обслюнявил. Так головой крутил, что чуть шею не вывихнул, чтобы там косичку хотя бы заплести какую-нибудь. На танцах нам не было равных. Мы танцевали всегда как в последний раз. Вспотевшие, сырые, все дела, потом бегали на речку. Ебать, аж стыдно было – не знаю, почему, но тогда всё бельё, когда намокнет, просвечивало. У меня стручок торчит, у неё – соски. А как красиво там было: звёзды светят, комары кусают.
И вот заканчивается моя вторая смена. Мы на всю ночь зависли с ней. Сидели на поле, над Клязьмой. Прощались. Она снова записывала меня на камеру, чтобы я так, через экран, познакомился с её родителями. Они хотели меня усыновить, забрать в Америку. Снова наступило утро, и я уехал. Я чувствовал, что мы расстаёмся навсегда. Не совсем так оно получилось, пару раз мы с Илишей после этого виделись, но это уже другая история.
3.1
С Женей мы познакомились постепенно. Я общалась с одним из ребят, с которыми он семейничал, с Олежей. Парень был молоденький, с небольшим стажем бездомности. Из маленького города: приехал на заработки, кинули с оплатой объекта, домой возвращаться без ничего нельзя, там больная мать. Растерялся, подвис в Москве бухать – лето же, везде наливают. Пока бухал, продолбал документы: паспорт, СНИЛС и всё вместе. Может, само потерялось, может, подрезали на вокзале: но, короче, остался Олег в Москве без денег, без знакомых и без бумажек. Сперва, когда мы только познакомились, он казался мне даже приятным. Со временем я стала замечать, что он чутка вспыльчивый, недобрый и в целом такой хитровыебанный тип: из тех, с которыми нужно быть настороже. Они торговали Женькой: он тогда всё время был нанюханный, такое тело на попечении. Он был симпатичным, на него вылавливали мужиков. Ездили к ним с Жекой вместе.
По-своему они Женю берегли и любили: брали с собой на объекты, когда выпадала работёнка, и даже если он был под морилкой, Олег давал ему что-то поделать, чтобы была копеечка. Рассказывал мне про то, как он с Женькой замучился, как тот не хочет бросать своё дерьмо, капризничает, падает из окна и вот так вот по-всякому Олега бесит. Он просил меня помочь, предлагал даже денег, если я придумаю, как быть. «Он как животное, Ксюх, – говорил, – обещает, плачет, клянётся, а потом нахуячится опять и ходит на рогах. Я пытался его научить работать, хоть что-нибудь делать на объекте – бесполезно, он просто не может».
Другой мой подопечный, Руслан, имел на Женю зуб. Женины молодость, смазливость и изворотливость в вопросах контакта с начальством бывали предметом зависти. Я как-то упомянула, что Женечка симпатяжка, так Русик посоветовал закатать губёшку, потому что Жека с задним приводом. Потом добавил, что, мало того что гей, так ещё и торчок, причём конченый. Точка, говорит, невозврата давно пройдена, как же жалко паренька, он же ещё совсем шкет. Шкетом Жека не был, просто смотрелся молоденьким. Я тоже думала сперва, что ему лет 20. На самом деле у него были седые височки и ещё такие смешливые морщинки у глаз: хотя история-то, в общем, не очень смешная. Жене было 33 года. Он сомневался, что можно перевалить за такую сакральную дату, и готовился умереть.