Когда я была подростком и жила в деревне, у меня был друг, который нюхал бензин. И с ним ничего страшного не произошло, вырос себе и живёт счастливо. Кувыркался, бывает, с моста по насыпи и в костёр падал, это да. И как-то раз нас напугал. Он жил в соседней деревне и приходил по вечерам к нам на пиво. Километра четыре там было через лес: по пути он как раз успевал подышать. А ещё у него был велосипед, спортивный «Стелс». Как-то раз, значит, поехал он эти четыре километра на велосипеде: одной рукой рулил, а второй держал у лица банку. Разумеется, парень упал, банка разбилась, бензин ему на полчаса выжег оба глаза: так он к нам и пришёл – слепой, бухой, всё лицо в осколках. Ну, взрослых не позовёшь, «Скорая» в такую перду приедет только утром: мы мыли его в реке, пока он не прозрел, и потом уже у меня дома вытаскивали щипчиками для бровей изо лба стёкла. Помазали йодом, и всё прошло. Когда мне рассказали, что Женя что-то нюхает, я почти не придала этому значения. Все его жалели и хоронили, а я думала, что это у них коллективный бзик. Не по вене же пускает – ну и бог с ним. Невесёлость Жениного положения я осознала после другого случая.
Как-то вечером я шла в магазин за йогуртом. Это был свободный вечер, шла я и мечтала, что сейчас как лягу на диван, как этот йогурт съем, и никаких бомжей, и даже мой парень тогда куда-то отъехал отдыхать: короче, красота. Тут мне позвонил Олежа.
– Ксюша, – говорит, – я понял, что я бисексуал.
– Ну, Олежа, – отвечаю, – бывает, не грусти, а я тут в магаз иду за йогуртом, так что хорошего вечерочка.
– А знаешь, как понял?
– А ты хотел бы мне рассказать?
– Думаю, да. Я с Женькой переспал. Ну как, мы так, – тут Олежа присвистнул, – ротиком.
– Ну ты тем более не грусти, он такой симпатяжка, могу тебя понять.
– А меня чёта прям трясёт от этого, такой я злой стал в последнее время.
– А ты на Женю злишься или на себя?
– Да я злюсь, потому что я сплю в падике, работы нет опять никакой. Вчера голубя пнул, прикинь. А с Женей мы поссорились, но не из-за этого, так, о своём. Чуть до поножовщины не дошло. Он же гомо, такой мягкий, чувствительный, пиздец. Ты-то там, кстати, что с ним мутишь? Он не игрушка, если чё, живой человек, это всё серьёзно, хуёво будет, если он к тебе привяжется.
– Ревнуешь?
– Да так, предупреждаю. Ну, будь здорова.
Я представила тогда, как зарезанный Женечка валяется за мусоропроводом: выебанный и убитый товарищем, который не пережил карьерного спада. Труп виделся мне непременно голым, и от этого он получался ещё холодней и несчастней. Я вспомнила, что меня в детстве пугали ребята из детского дома. Я была стеснительным и тревожным ребёнком: для меня весь день, в школе там или на танцах, был адом, особенно если со мной кто-то заговаривал. Зато потом я приходила домой, и там было так спокойно, и приятно пахло, и тихо, и ужин, и всё любимое. Как живут без этого, я не понимала. Когда пыталась представить, получалось страшно. Вот как раз на танцах была детдомовская девочка, она мне как-то сказала, что ей жаль, что тренировки так быстро заканчиваются – что ей не хочется возвращаться туда, к ним, к интернатовским. Она всё не могла привыкнуть, переехала от матери недавно: та пила и сильно её побивала, в конце концов ребёнка забрали, но радовалась моя знакомая недолго. В интернате тоже били и бухали, а ещё гнобили, потому что новенькая, и шемили, потому что ничего твоего тут, дура, нет. Она мне сказала по секрету, что лучше сегодня пошатается где-нибудь тут, может, даже останется в театре. Охранница её не заметит, и она сможет перемерить ночью все концертные костюмы.
Я так на неё разозлилась: она напугала меня этими дурацкими костюмами и детдомом, и я вдруг подумала, что мир большой и неласковый, ещё больше, чем обычно, а она в нём такая мелкая. Девочка ложится на рельсы, и поезд терзает и треплет её тело, пока не останется только кровавая пена: потом состав отмоют, и он пойдёт дальше. Когда я поставила себя на её место, мне стало очень хреново. Я избегала её, она заставляла меня чувствовать неловкость. Я не знала, о чём мне с ней говорить.
Мы познакомились с Женечкой очень по-серьёзному, потому что он у меня спросил, можно ли задать серьёзный вопрос, а я сказала «валяйте». Вопрос был про то, как я отношусь к отсидевшим.
– А как посоветуете относиться к людям, которые сидели в тюрьме?