– Осторожно, они такие, кого хочешь наебут. Извините. Хитрые. Но не все, есть хорошие ребята.
– А вы какой, хороший?
– Как и вы, я это сразу почувствовал, что вы хорошая. Я четыре раза сидел, вас же это не смущает?
– А должно?
Женя заметил, что должно бы, правда, это в целом, в его случае, конечно, не должно, и попросил у меня телефончик. Я его не дала: мы оставляем номера только тем бездомным, с которыми у нас много совместных дел. Только непосредственным подопечным – и только если мы в них уверены. То же самое с соцсетями: помню, как один бездомный присылал мне на неосторожно подсказанную почту лунные календари, а потом, когда я перестала отвечать, разозлился и сказал, что он к нам больше не пойдёт, потому что мы извращенцы.
– Вам хоть спасибо-то сказали? – это, видимо, касалось пуговицы, которую я всё время, пока мы с Женей болтали, пыталась приладить к рубашке. – Ну а я пока вот там посижу, если у вас будет минутка, то вы приходите, поболтаем. Я так и думал, что вы мне не дадите вот так сразу, вы очень порядочная девушка. Но это вы меня просто пока не знаете, вот увидите, мне можно доверять телефончики.
Потом он мне подморгнул и запел песенку про Катю, которая возьмёт телефон. Я долго держалась с ним прохладно: ну ещё бы, он же сам честно предупредил, что с ним нужно быть на стрёме. Женя вообще довольно искренний человек, проблема только в том, что у него есть тюремная привычка вуалировать всё, что между вами по секрету и в целом нельзя спросить или сказать напрямую. Свой человечек поймёт, а не свой спокойно ответит совсем на другой вопрос, не подозревая, о чём его спрашивали. Разгадать его ребусы порой просто невозможно, и он меня ими страшно бесил. Поняв, что как подруга арестанта я безнадёжна, он стал меня тренировать. Сказал, что если его посадят снова и я приеду на свиданку, а он будет мне рассказывать за быт и за то, что мне привезти и сделать, то я не пойму ни хуя – и это катастрофа, потому что ну не прямо же ему мне сидеть диктовать. Так что нам нужно позаниматься. И вот он гонял меня по просторам зэковского иносказания: это было полезно, я и по жизни стала лучше понимать, чего он от меня хочет. Но это всё было уже потом, когда мы подружились, а подружились мы, когда он потерялся.
Мои знакомые презентовали альманах, который подшили из рассказов бывших заключённых, я хотела сходить бахнуть шампусика и заодно отвести к ним Женю. Такая арт-терапия, рассказы были не обязательно про зону, они там просто полгода читали всякое и писали – вместе. Я тогда ещё мало понимала в таких делах: до меня не очень доходило, что меньше всего на свете Жене хотелось бы попасть в компанию сидевших. Он чем-то таким занимался на сцене, вроде как пел: я думала, что всякое творческое движение должно ему нравиться. Чтобы его отвести, нужно было сначала найти и позвать. Тут и выяснилось, что Женька канул.
Я спросила у наших, не в курсе ли кто-нибудь, где он. Мне сказали, что беспокоиться не нужно, он иногда теряется. Меня это удивило – у нас всего-то было тогда человек двести постоянных клиентов, можно же было как-то присматривать, не случилось ли у них чего. Если бездомный попадает в больницу, то ему там что, приходится лежать две недели в уличном, без зубной щетки, шампуня и тапок? Забирают-то их чаще всего уже в совсем плачевном состоянии: пациент в бессознанке, никто не озабочен тем, чтобы прихватить с собой его шмот, тем более что рюкзаки, где как раз весь скарб и хранится, бывают сильно потрёпаны: никто не рвётся их трогать. В итоге это всё остаётся лежать там, где лежало: надёжные товарищи это подбирают и отдают потом вернувшемуся другу, ненадёжные – растаскивают. Это грустно, потому что в свёртках, сумках, рюкзаках, баулах и пакетах, которыми увешан бездомный, хранятся важные вещи: зарядки, бритвы, лекарства, еда, книги, инструменты, смена одежды, обувь, шарфы, варежки и шапки, и всё в таком духе. Документы, деньги, технику обычно при себе не держат, они лежат где-нибудь в безопасном месте; но некоторые таскают с собой и это, периодически оно всё теряется. Сумку же можно забыть по синьке и по болезни, ещё, когда ты бездомный, тебя обязательно время от времени будут грабить. В общем, хранение вещей – это ещё одна болезненная тема уличного быта.
Все же знали, что у Жени не очень хорошо идут дела с зависимостями. Было загадкой, почему всех это так мало занимало. Наш старший пожал плечами и объяснил, что ничего не может поделать, что он не знает Жениного номера. А всех остальных взять и прозвонить тоже совсем не поле перейти. «Мы должны дружить с ними, Ксюш, – говорил он мне, – дружить, а не чинить им жизни». Я ещё раз задумалась о том, что мы тогда вообще тут делаем, но постеснялась уточнить. Мне всё время казалось тогда, что другие ребята тут опытнее меня и что все они знают и понимают что-то такое, чего я пока не понимаю и не вижу, потому что меня ещё недостаточно помотало. Хоть убей, я не могла осознать, чем занята община и зачем она нужна. Я видела выхлоп только с работы отдельных волонтёров, которая у них происходила от НКО отдельно: там что-то решалось с жильём, с документами, с рехабом, с финансированием. Постепенно я тоже начала работать отдельно: сначала ещё пыталась делиться своими успехами и косяками и советоваться, но меня сильно шпыняли за самодеятельность. Помню, как один раз отвели за ширму и поговорили со мной о том, что бывает между мужчинами и женщинами, если они очень много общаются тет-а-тет. Я попыталась уточнить, стоит ли мне переживать, если речь идёт не столько о мужчинах и женщинах, сколько о бомжах и социальных работниках, и мне сказали, что переживать, чтобы не получилось не по-христиански, нужно почаще и не только об этом. В общем, я перестала рассказывать коллегам о том, чем я занимаюсь. Я осталась одна среди вопросов, в которых была некомпетентна.