4.1
Чтобы найти Женю, пришлось пошуршать: поспрашивав тут и там, я узнала, что Женя в больнице. На днях он прибегал в пижамке поздороваться на раздачу на Таганку, по слухам, что-то он там себе сжёг – то ли лицо, то ли почки. В любом случае, получалось неутешительно. «Весь перемотанный, ужос, – объяснила мне тётка с таганской палатки – это есть у нас тоже такая инициатива. – Из больницы текает, но ночует там, отсыпается: туда ему звякай». Я позвонила в больницу, мне там рассказали, что есть такой, да, переведён из реанимации в челюстно-лицевую хирургию, можно заходить со стольких до таких. Я поехала навещать. По пути крутила в голове, как ловко я его приободрю, если вдруг там не хватает чего-то на лице: выходило, правда, не так уж ловко, как хотелось бы. Что сказать симпатичному мальчику, если он сжёг себе половину еболета, я не знала, случись такое со мной, меня бы вряд ли что-нибудь утешило.
Я помнила Женечку крепеньким, с личиком, слегка припухшим от мороза и постоянной долбёжки: а когда я зашла в палату, он показался мне совсем беленьким и маленьким. Такое бывает, когда впервые видишь бездомного без верхней одежды, в одной футболке: это только в нескольких свитерах и фуфайках они выглядят крупно. С лица сошли отёки, оно всё вытянулось и заострилось: а главное, было целым. Оказалось, резали Женьке по шее. Он был очень рад меня видеть, настрелял сигареток и показал вскрытый абсцесс, хотя я и не выражала особого энтузиазма на это поглядеть. Я потом к нему ещё ездила, и мы бегали из больнички попить кофе. Он спрашивал, почему я работаю с бездомными и кто я по жизни, и немного рассказывал про себя. У него была трудная история, я её плохо переваривала и не понимала, как лучше реагировать. Он чувствовал, что я перегружаюсь, и дарил мне шапки. Женя любит раздавать вещи, это какой-то его авторский способ проникать в частную жизнь другого человека. У меня одно время была для его подарков отдельная полка. Он отдавал мне шапки, я отнекивалась, а он убеждал меня, что не вшивый и брезговать им не нужно. Когда мы первый раз пошли пить кофе, я подумала: раз мы собираемся сотрудничать, то нужна капелька доверия. Был только один способ прочекать Женьку на вшивость – не на ту, которая могла бы помешать нам меняться шапками, на серьёзную, нравственную:
– Женя, – говорю я, – пригляди-ка за сумочкой, я писать хочу.
Жека смутился, но обещал приглядывать. Я решила, что если вернусь и ни Жени, ни сумочки не найду, то всё, не получится у нас ресоциализации. Он же меня там как-то по-своему проверял, и мне тоже было нужно. В толчке я решила, правда, что я дура: куда я денусь-то потом без этой сумки, я тут сама без пяти минут человек без определённого, а буду теперь ещё и человек без паспорта и без кредитки. Выруливала оттуда я очень мрачно, но Женя и сумка были на месте, он взял только мой сахар: своих двух пакетиков ему, видимо, не хватило.
Мне нравилось с ним тусоваться. Не то чтобы он мне как мальчик импонировал, хотя он был хорошенький. Просто я чувствовала, что я ему нужна, что это очень просто работает: я прихожу – Жека радуется, я ухожу – Жека грустит. Мне тогда это было очень важно: меня же бросил парень, сказал, чтобы я катилась на вокзал, раз мне там мёдом намазано. Фактически я сама оказалась бездомной, а нужно же было учиться и работать, и не забухать там или не съехать. Мне было плохо и тяжело – а Женя мне очень помогал отвлечься. Из-за того что тогда, в самом начале, я уделяла ему много внимания, он ко мне привязался – и сразу очень болезненно. Для него это в принципе тяжёлый момент. Он боится быть брошенным: из-за детдома и всей этой перетряски с приёмными семьями, из-за своих мужиков тоже: они же всё время его оставляли, что им ещё делать-то было с Женей в этой большой и холодной стране.