Когда вышел, попал снова на улицу. Вот тогда в последний раз видел Илишу. Было тепло, конец мая; я собирал копеечку на нулевом километре и увидел её. Я сначала подумал, что это галлюцинация. Догнал, окрикнул. Она обернулась и не поверила своим глазам. Допоздна мы с ней гуляли. Мне пришлось соврать, что я здесь работаю, в Москве, и мне надо в общагу ехать. Мы договорились на следующий день встретиться. Я проводил её до этой ссаной «России». На следующий день приехал за ней, зашёл внутрь, набрал её номер – где она жила. Она вышла из лифта, остановилась у лестницы, искала меня глазами. А я стоял возле зала и смотрел на неё. Почти как в «Титанике», короче. Я взял её за руку, и мы пошли завтракать в «макдак».
Один раз я ночевал у неё. Она меня прикрыла, я как-то прошёл – мы поднялись в номер. Но ничего не было. Мы просто спали вместе, лежали на одной кровати, как раньше. Она меня гладила по волосам, по лицу, обнимала, а потом мы уснули. Больше я её никогда не встречал.
Я тогда был красавчик, меня любили. Пользовался у педиков спросом, жил так, более-менее, деньги были. Из центра почти не вылезал, жил тут со всякими. У одного такое джакузи стояло в квартире, ой. Он уйдёт, бывает, на работу, я наберу в холодильнике жратвы, заберусь туда, пузырьки включаю, и всё, понеслась душа в рай. Ещё был у меня один фээсбэшник, звали Вольдемаром. Однажды, когда я снимался на Китай-городе, туда пришёл парень. Он искал мальчика для Вольдемара. И я первый раз пришёл к этому Вольдемару. Он жил недалеко от Китай-города, мы пешком дошли с Плешки. Квартира неплохая. Ночь. Я пришёл, помылся, меня покормили, все дела. Он постелил мне рядом с собой: любил, чтобы мальчики оставались с ним спать. Потрахал меня, ему понравилось. Оставил свой номер телефона, адрес и так далее. Я к нему сначала приходил, ночевал, он меня спонсировал. Деньгами, вещами, с клиентами помогал. Потом я даже жил у него какое-то время. Единственный был в нём минус: он хотел, чтобы я ни с кем больше не трахался, любил только его и всё такое. Но я же птица вольная, мне приходилось тайком от него бегать. Я сбегал, в клубах там всяких с мальчиками зависал. Его это бесило, он всегда узнавал об этом. Он говорил, что он меня закроет – что запрёт дома, что в тюрьму посадит. А он же в ФСБ работал в молодости, потом кое-кого из депутатов охранял. Личная охрана, все дела; мальчиков, кстати, ему снимал – в «Трёх обезьянах», вроде. Но мне не довелось с депутатом, врать не буду. Короче, чревато было Вольдемара бесить. Я даже стал стараться одно время его не подводить и никуда не вылезать, скучал очень: сидишь целыми днями, в носу ковыряешь, светиться-то тебе всё равно нигде нельзя. В конце концов сел, а когда освободился, то узнал, что Вольдемар ушёл из жизни. Он же старенький был. Сказал мне об этом его сосед, тоже по теме мальчик. Ренат его звать. Рассказал за Вольдемара и ещё про то, что их расселили из того дома и у нас в квартире теперь офисы. Вольдемар хороший был человек, несмотря на то что с погонами. Я его не любил, но был к нему привязан очень. Он много для меня сделал.
7.1
Как-то раз я плакала на работе. Это была суббота, по субботам мы ездили на раздачи на вокзалы. Собирались готовить еду в общине: это занимало часа два. В мультиварках распаривалась гречка, а мы собирали бутерброды и заваривали термосы. Потом, после того как всё было готово, ребята молились. Вообще община католическая, хотя они и утверждают, что для них конфессии не имеют значения. Обрядовость в любом случае получалась какая-то смешанная. Я никогда не ходила на молитву. «Это такой важный день, – говорили мне, если выпадала какая-то церковная дата, – неужели ты не хочешь побыть сегодня вместе с нами?» Мы же команда – а я не должна подводить команду. Молились напротив иконы Христа, её выставляли на один столов. Пели о возвращении блудного сына.
Обычно я не прислушивалась к тексту, выходила на кухню пить чай или покурить, если на кухне начинались споры об атеизме. У тех, кто тоже пропускал молитву, были яркие антирелигиозные настроения – и с ними я тоже никак не могла подружиться, потому что переставала их интересовать, когда на вопрос: «Как ты думаешь, бог есть или бога нет?» – отвечала, что мне без разницы.
Но в тот день молитвы всё-таки были услышаны, только не богом, а мной. Я шла куда-то по коридору, может быть, просто шла в туалет, и попала на несколько строчек, которые сделали меня окончательно несчастной. Возвратится в дом отца, что-то там такое, отец примет тебя с любовью, наш большой отец принимает и пригревает сирых, грешных и убогих, и в служении мы едины. Я дошла до окна, упёрлась в него лбом и посмотрела на улицу. Условно: на деле окно снаружи было зашито металлическим листом. «Сколько можно, – я как-то так тогда думала, – сколько же можно этого лицемерия. Какой на хуй блудный сын? Какие плодоносящие смоквы? Какое служение? Люди там умирают, им нужны реальные вещи, простые вещи – деньги, врачи, социальные работники, – почему никто больше не чувствует этого ужаса? Как они могут петь? Как могут спокойно спать?»