Я ненавидела тогда своих коллег – всех до одного. Они были весёлыми, энергичными, они не тратили всё своё время, упахиваясь по больницам и вылизывая чиновничьи жопы, чтобы получить справку на получение справки по справке о справке, – они пели, пели даже не о своём боге, пели о самих себе. Они не знали и не хотели знать людей, с которыми работали, – потому что им было наплевать, выживут те или нет, останутся те на улице или нет, потому что у них был бог, для которого важно другое: важно наше единство, хотя мы все такие разные. Ведь мы все дети его. Кажется, я даже злилась тогда на бога и мысленно ему угрожала, что если он есть, то ох как ему не поздоровиться – я ему ещё скажу при встрече пару ласковых. У меня была истерика, короче, только очень тихая. Слёзы получались круглые и крупные: когда такая выходила из-под века на лицо, было немного больно. Когда молитва закончилась и нужно было ехать на Киевуху, я всем улыбалась и спрашивала, как дела в универах. Это был момент выгорания, дальше я не чувствовала ничего, кроме усталости. Я больше не могла работать. Двое из троих моих подопечных были дома, оставался Женя. Я всё чаще ловила себя на мысли, что, когда он умрёт, мне станет легче. Он умрёт, и я отдохну, я наконец-то высплюсь.
По вечерам мы с ним ходили ужинать, а потом я ставила ему укольчик.
– Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём, и я курю, а ты гордишься мной, – напевал Жека, – ты мной гордишься, Ксюха? А то я тут вообще-то очень стараюсь.
Я отвечала без особого задора, что «всё не так и всё не то, когда твоя девушка больна». Женя поинтересовался участливо, где у меня болит. С ним вообще было лучше не иронизировать, он не очень умел это разгадывать, как я – его зоновские манеры. Я сказала, что везде, и спросила у него почему-то «доколе?», понимая, что он не оценит и этой шутки, потому что прочитал в жизни две книги – Библию и Гарри Поттера. Ну и вроде как ещё Фрейда, но тут он скорее всего врал. Но всё-таки стало полегче. Так мы и жили, я уставала и фантазировала о его похоронах, мечтала, чтобы он ко мне охладел, оставил меня в покое, пропал куда-нибудь. Я была бы тогда такой грустной и благородной.
В детстве я проводила лето в деревне: у нас там жили муж с женой, оба пропитые. Когда он пьяным полз из бани, мы пугались, и залезали на деревья, и оттуда смотрели, и кидали шишки. Никто даже не знал их фамилии, так и называли Пьяницами. Как-то раз из леса в деревню пришла сильно избитая – или разорванная, – собака. Мы принесли ей воды. Танька Пьяница, заметив, как мы её поим, сначала на нас налетела – думала, это мы порезали; но потом мы разобрались, что все тут исключительно на стороне добра. Тогда она принесла каких-то очистков, а когда собака поела, показала нам, как обрабатывать раны. Псина так за ней и увязалась: она потом долго жила у Пьяниц. А раздобревшая с собакой Танька отвела нас огородами к друзьям: в одном из домов жарили шашлык. Темнело, мы все расселись вокруг костра: почти ничего не помню, кроме того, что были уже самые сумерки и что голоса у Таньки и у Танькиных друзей были совсем хриплые. Ещё в костре всё время стреляли еловые дрова, и вверх поднимались искры, и Танька совала в огонь сапогом, чтобы «успокоить». Муж сильно её прибивал, и она, вся заплывшая, часто лежала в траве на обочине: я только быстрей пробегала мимо, уговаривая саму себя, что Танька, с которой мы сидели у костра, и эта алкашиха в канаве – всё равно что две разные Таньки. Собака, которую мы вместе лечили, со временем куда-то запропала, и все вокруг, хоть Танька бродила по деревне и заунывно её звала, шутили, что Пьяницы бедную псинку по пьяной лавочке сожрали. Это казалось остроумным. Плохо помню всю эту историю, но очень хорошо помню другое: я бегу домой, в канаве стонет Пьяница – и я бегу ещё быстрее и думаю: «Хочу, Танька, чтобы тебя не было». Хочу, чтобы таких, как ты, не было на свете.
8
Да, я пробовал тяжёлые наркотики. Вторым сроком первый раз попробовал героин и винт. Зона была 50/50, такое красное на чёрном. Там зэки загоняли через забор себе наркоту, я тоже пробовал. Мне понравился винт больше, чем героин. С героина просто залипаешь, а с винта ты сразу такой шустрый, на двое суток вперёд заряженный. Это вроде кокаина. И четвёртым сроком я пробовал, но особо не увлекался никогда такими тяжёлыми вещами. Зона у нас ещё такой чёрненькой была сперва, пока там главный не сменился. Были телефоны, порнуха всякая, наркота гуляла. Рядом с клубом была библиотека. В этой библиотеке жил и работал мужчина один. Бывший вояка, наш библиотекарь. Я стирал ему вещи, гладил рубашки, массаж ему делал. Там такой жир надо было разгонять, пиздец. Зачем мне это было нужно: мусора его не шмонали и он был у нас спонсором для всей зоны. Загонял кокаин. Так-то в сухом виде, но сухой мне не нравился, там потом из носа фонтаном кровь шла. И он мне стал вмазывать жидкий, разбавленный, который с иголки.