Я люблю кокаин, такой тоже ты с него шустрый. Порой я даже на измене сидел. Как-то раз телефон оставил в клубе, забыл его просто. Думал, приду сейчас перед отбоем на барак, буду лежать на шконке, в интернетах лазить. А хуй, телефона-то и нет. Полночи я его искал, чуть не умер от ужаса. Его же попробуй достань потом новый. Вспомнил, что вроде как в клубе последний раз вынимал. Через забор полез, там же колючки ещё эти – разодрал себе всё, но перелез, залез в клуб, и там до утра завис. Даже про телефон забыл. Включил на большом экране через комп, через проектор, порнуху. Единственное, что меня тогда от измены спасло – эта порнуха. Дрочил, бля, как с ума сошёл, долго не мог кончить, письку натёр, пиздец. Одним словом, охуительная вещь – кокаин. Если сейчас мне предложить, я въебашу.
Мне такое нравится: я ведь этого не скрываю. Не знаю, как дожил вообще до своих лет: так-то думал всегда, что до 30 не доживу. Что-то бережёт: помню, как-то пошёл с морилкой на зоне на заброшенку, там была такая стройка на территории, я туда часто сбегал. Там спокойно, нет никого, подышать можно посидеть. Я дышал и вдруг вижу, что ко мне со стороны, где стены ещё нет, спускается человек такой крылатый. И зовёт за собой. И мне кажется, что я сейчас тоже взлечу. Ну я подхожу к самому краю, начинаю руками махать, чувствую, что меня прямо распирает – вот сейчас и на волю. И тут мне как будто говорит кто-то: «Жека, ну ты чё, это же глюки». Я смотрю под ноги: стою на самом краю, и внизу бетона набито, арматуры всякие. Высоко. Упал бы – всё, пизда. Так вот никуда и не улетел.
8.1
Как-то раз мне позвонили из церквушки за кольцом и попросили забрать Евгения. Я поехала забирать: видимо, он там от души бахнул, раз его понесло к богу. Женя так-то и сам по себе был религиозен, но как его пёрло на чертей по приходу – это отдельная тема. Он часто заговаривал со мной о духовных делах, но обычно мне не хватало терпения на такие разговоры. Помню, как один раз Женя долго пересказывал мне жизнь кого-то из страстотерпцев: мужик, в общем, тысячу лет (или тысячу дней, тут я плохо помню) молился на камне, и даже продавил там ямки. Я заметила, что история странная: в Африке вон дети голодают, чем торчать в пустыне, шёл бы занялся делом, тем бы и спасался. А то не себе, не людям. Жека возразил, что это история не про камень, а про то, что грешники очень мучаются, что страдания грешника чудовищны, а измениться тяжело. Я ответила, что не вижу в страданиях никакой высшей справедливости и как по мне, так раз человек может всю жизнь страдать от того, что родился не в том месте и не в то время, так лучше бы не было над этим никакого бога, потому что если он есть, то он, конечно, больной. Женя помрачнел и сказал, что он не знает, как мне ответить, но надеется, что со временем я поумнею и пойму некоторые вещи. Мы часто цапались по вопросам христианства: оно мне само по себе было мало симпатично, а уж если речь шла не о христианстве как таковом, а о церквях, то тут я, поработав с ними немного, совсем потеряла всю терпимость и берега. Женя говорил, что церковь нужна для спасения души. Я отвечала, что церковь нужна для отмывания бабла и дрочки хуя и он сам об этом прекрасно знает. А если и есть там люди умные и добрые, так чего они не возьмут ответственность за всякий мрак среди сестёр и братьев. Я говорила, что если есть социальный институт, который может себе позволить жить по своим законам, а не по законам государства, то такой институт нужно закрывать. Жека отвечал, что государство – это зло и кто-то должен бороться со злом. Мы расходились, друг другом недовольные.
В церкви за кольцом между тем было сухо и тихо. Я вспомнила, как ходила зимой на панихиду по умершим на улице, и попик читал имена – долго, минут 20. Мы стояли тесно, и тоже чадили свечи – нужно было держать их, пока идёт служба: свечи трещали и гасли, они были из дешёвого плохого воска, и их зажигали заново о свечу соседа. Один бездомный сказал потом, когда мы курили на улице, что раз его свечка погасла, то, значит, он в этом году умрёт, потому что год назад так погасла свеча у Серёги и теперь он в этом списке умерших бомжей. Его друг ответил, что поди умрёт и без этого – такая сучья выдалась зима.