На зонах есть стремящиеся: это которые мелкие ещё, но жизнь ворам, все дела. В нашем этапе никого не было, мы знали же, куда едем – а ехали мы в жопу. Зима была холодная, много снега. Рано утром нас вывели с карантина лопатой грести. Мы поработали, замерзли, хотелось горячего. Нас выстроили в коридоре в ряд, в линеечку. Отрядник спрашивает – тип чего, устали? Мы отвечаем, что да, все дела. Хоть кипятку бы выпить, лишь бы горячего. Тогда он говорит: «Ну-ка развернулись налево, – мы развернулись, нас там как в армии гоняли с этим направо-налево и марш, – а теперь садитесь на корточки и по продолу гуськом хуячьте». И мы, уставшие-замерзшие, похуячили. Кто упадёт, тот получает пизды. Мы друг за друга держались, поднимались. Но некоторые раз – и убирают твою руку: тип каждый сам за себя. Такое отношение, к этому там сразу приучают.
Я упал и сказал, что больше не встану. И меня отмудохали. Один из козлов отвел в каптёрку, где матрасы ещё всякие лежат. Это активисты: они помогают администрации и таким макаром зарабатывают себе удо. Он меня, в общем, отвёл и пизданул своей палкой деревянной – это у нас был любимый воспитательный инструмент. И сказал всю каптёрку отпидорасить, чтобы она была чистая. Ну я сидел, тёр, цеплял. И тут прошёл шум по карантину, что хозяин идёт в нашу сторону. Нам объяснили, что, когда он заходит, нужно хором говорить: «Здравствуйте, Павел Валентинович!» Если кто ошибётся или затормозит, то прилетит всем. Нас построили, мы с ним поздоровались, никто не накосячил. И разошлись по своим делам: на учёбу там, на работы. Я пошёл дальше мыть. Мою, реву, все дела. И заходит этот Павел Валентинович. Я поворачиваюсь, ору это: «Здрасьте, Павел Валентинович! Заключённый такой-то, статья такая-то». Он сказал, что да фиг с ним, скажи нормально, как тебя зовут. Я говорю, что Женя. Он мне: «Слышал, ты у нас спортом не любишь заниматься». Я начинаю объяснять, а я же и так уже в слезах, тут у меня совсем истерика попёрла. Тогда он начал меня расспрашивать, кто я и откуда. Рассказал, что сам из детского дома. Он хорошо относился к детдомовским, присматривал.
Меня не били особо, в этом смысле начальник сильно помог. Занимались мы там спортом, снег чистили, туалет, для меня тогда это впервые было – туалет помыть. До того ни разу в жизни таким не занимался. Вечером нас выводили на баскетбольную площадку. Холодно, скользко. Там ещё берцы такие неутеплённые, летние, внутри жесткие, снаружи жесткие тоже и скользят. Учили нас маршировать и петь. У нас была отрядная песня «Москва», которая «через войны, пожары, века». Я долго учился маршу, до этого только нараспев умел. Меня оставляли там отдельно: тип пока не получится, будешь маршировать. Ну и вот я на морозе с козлом вдвоём поворачивался направо-налево и пытался петь, как там ему нужно. Естественно, научился под мороз-то.
После карантина меня отправили на пятый отряд. Он был большой, и там жили с привилегиями. Музыкальный центр даже был у отрядника. Он такой сам большой был, накаченный. Нас когда только привели туда, нужно было сидеть ждать, пока он нас по одному вызовет поговорить. Я пошёл, сказал, что хозяин меня просил отправить на клуб, что я по творчеству. И он попросил – тип ну раз поёшь, то давай пой. И я спел. Боялся лишний раз получить пизды. Нормально спел, всё хорошо: меня отвели на клуб.
А так на малолетке учатся: там есть школа. Тут как: если тройку получишь, то пеняй на себя. У нас успешный был отряд, учились хорошо, работали хорошо. Все боялись получить пизды. Учителя это понимали: меня вон математичка всегда вытягивала. Действий у меня обычно на двойку катило, а она за четверть мне ставила четвёрку. По музыке у меня было пять зато. Ещё были у нас всякие мероприятия, как на всех красных зонах: песни там, пляски, Новый год. Кто-то снегурками наряжался из обиженных. Я на то время не был петухом ещё. Официально меня опустили уже на общем режиме. По воле я занимался проституцией, но никому об этом не говорил ничего, естественно.
С математичкой у нас был случай: как-то раз один парень из нашего отряда спиздил у неё кошелёк. По какой хуй – никто не знает. Математичка пожаловалась. Нас построили вечером, когда все шишки ушли, и только оперативник остался дежурным. Активисты нас по одному к себе вызывали и спрашивали: ты брал? Отвечаешь тип нет, не брал. И всё равно получаешь. Каждый человек выходил оттуда с пиздюляторами. Ну как выходил: кто-то хромал, кто-то выползал, вот так вот, строго с нами. Это для профилактики. Доходит очередь до меня. Все знали, что за мной хозяин присматривает, чтобы меня не трогали и ничем не обделяли. Меня так-то не трогали даже, когда я косячил и должен был получить за дело. Но на этот раз я не улизнул. Обычно бьют по ногам и по рёбрам, чтобы под одеждой было не видно синяков, но тогда мне попало и по лицу пару раз.