Когда я вышел со второго срока, то поехал во Владимир: от детского дома мне должны были дать квартиру. Мне сказали, что в моей квартире уже кто-то живёт, а я парень молодой, симпатичный – ты, говорят, красавчик, поезжай в Москву, найди там себе девушку и живи с ней. Ну, я и поехал. Пошароебился какое-то время, за это я уже рассказывал. Вспомнил про то, что меня звали работать в дом культуры. Пришёл по адресу, который мне Владимир Владимирович написал. У него как раз была репетиция. Деваться мне было всё равно некуда, я остался с ним жить. Он был уже немолодой, но холостой, жил с мамой. Она в одной комнате, мы в другой. Она всё знала, но ничего не говорила. Я с ней вообще не разговаривал, в общем-то.
Потом получил третий срок, 111-я, часть первая или вторая, я не помню. Это я уже, получается, жил в Балашихе – снимал комнату. Дела тогда шли неплохо, я работал помимо ДК в ночном клубе, танцевал стриптиз. Один знакомый гей меня пристроил. Ну, как стриптиз: знаешь, в клубах когда в клетках танцуют, чтобы никто тебя не трогал. Вот и я так танцевал.
После клуба я ехал поспать. Зашёл в магазин, встретил там двух мудаков, взяли мы с ними выпить. Я же ещё не знал, что они мудаки. Как-то познакомились, пришли ко мне, нажрались. И начался этот гнилой базар «кем ты сидел», всё в таком духе. Я сказал, что сидел петухом. У нас начался сначала словесный, а потом физический мордобой. У бабушки, у которой я снимал комнату, была палочка – я их мало того что ногами и кулаками, так ещё и этой палкой отдубасил. Сломал одному руку, другому ногу. Ножницы в шею ткнул, насквозь прошли. Они просили меня вызвать «Скорую», а я был ещё пьяный, послал их на хер. Как чуть-чуть отошёл, вызвал, разумеется. Поехал вместе с ними в больницу, потом туда приехали мусора. Меня посадили.
Зона была красная, но нас особо не ебали. Я жил в петушатнике, делал всякие грязные работы. У меня санитарские корки даже есть оттуда. Санитарами обиженные в основном и работали, никто не хотел больше с говном возиться. Помню, как держал кишки, пока врач там всё зашивал – а я работал без перчаток, может, там и нахватал всякого.
С той зоны я начал понимать мужскую красоту. До этого я просто делал секс, делал и всё, такая работа, такая жизнь. Не особо понимал, чем мальчики между собой отличаются. Понимал только, как всё сделать так, чтобы было приятно. А вот после того срока стал открыто интересоваться. Был там у нас один, который протащил как-то серёжку в языке. Ой.
Когда я вышел, то пообещал себе, что больше не сяду. Либо повешусь, либо буду хорошо себя вести, но живым не дамся. Я пришёл обратно к нему – к Владимиру Владимировичу. Я танцевал, получал роли, ча-ча-ча там всякое, жил с ним – все нормально. В кино ходить полюбил. Это сейчас в ГУМе уже не получается ходить в кинотеатр, там не проскользнёшь, всё время эта сидит, смотрит. А раньше было только так.
Самое классное, что я видел, это Гарри Поттер, первая часть. Пятнадцать дней подряд раза два в день я смотрел этот фильм. Могу его тебе пересказать, если хочешь, я его наизусть знаю.
Не помню, сколько прошло времени перед тем, как меня снова посадили. Месяцев семь, наверное: это мой рекорд на свободе.
9.1
В отделениях официального типа, с решётками и операми, Жене, бывает, становится плохо. Как-то мы сидели в таком на Басманной, и мимо нас протащили по полу задержанного. Вид у мужика был помятый, и у оперов, которые его волокли, тоже. Задержанный, ударяясь о ступеньки, взвизгивал. От природы Женя был смугленьким, поэтому «бледнеть» в его случае означало становиться неравномерно-оливковым. Именно это с ним тогда и случилось: он побледнел, и всё лицо у него остановилось. Обычно, по крайней мере до того, как ты начнёшь с ним разговаривать, он выглядел мальчиком-зайчиком, таким гопничком из нулевых годов. Но иногда, особенно от больших потрясений и хренового самочувствия, его переворачивало в гадкого такого сурового мужика – вот тогда его точно лучше было не трогать. Не уверена, как именно он это делал, но его раздувало в плечах раза в два, и глаза темнели и уходили совсем под брови. «Дикий взгляд» – это довольно растяжимое понятие, но Женя исполнял его виртуозно, и я всё время думала, а не звенит ли такой видок о затаённом нездоровье. Я всегда тревожилась, когда видела его таким; но, как только начинала тревожиться, он брал себя в руки, и глазки снова становились большими и блестящими, плечики сдувались, а губки припухали, как если бы его накусала пчёлка: может быть, он их сам для этого покусывал.