А трахнуть меня мечтает Февралёва, это наша педовка. Я её не могу воспринимать как друга или как подругу. Она умная в том плане, что может наебать кого хочешь, а это на улице полезно, но по развитию – не в грамотности, не по книжкам, а по жизни – глуповатая девка. Мальчик, я имел в виду. С ним тоже особо не попиздишь. Мы когда спать ложимся, она всё время лезет член сосать, говоришь ей – отстань, ты же страшный, как моя жизнь, – ни хрена, старается, что-то там делает. Ну ладно, мне же не то чтобы жалко, но тяжело с ней. Бывает, идём по улице, а она как начнёт хабалить; как будто не понимает, где не нужно сверкать. Недавно попала в больницу, говорит, простыла. А я ей советую провериться на вичуху. Сказал, что это я потому, что бывшая санитарка, знаю, что когда лимфоузлы в паху раздувает и температура под сорок – это хуёвый звоночек. Не говорил, что по своему опыту. Она же еблась со всеми направо и налево и без гандонов; а я предупреждал, что так можно допрыгаться. Ну, вообще никогда никто не слушает, пока не плюсанёт, мне тоже было похую. Помню, мыться ходил всегда после секса, чтобы с конца не закапало. Я же такой, чистоплотный. Столько мыла перевёл, а оказалось, что оно всё и зря.
10.1
Во всём, что касается коллективности, Женя сложный. С одной стороны, он всю жизнь провёл в сообществах: детский дом, тюрьма, бездомность. Из-за этого во всём, что касалось личного пространства, Женя был ходячей бомбой. Однажды он зашёл спасти мне жизнь в туалет, который я легкомысленно не запирала. Как оно так вышло – а вышло следующее: Женя после тяжёлого дня требовал, чтобы вместо паспорта я достала ему героина и он мог отдохнуть, а в лучшем случае и умереть спокойно. Я заметила, что сама бы не против вскрыться, потому что видеть уже не могу его кислое ебало. После этого я покинула помещение – мне как раз нужно было в дамскую. Вот я снимаю штанишки, открываю Инстаграм – одним словом, отдыхаю, и тут за мной заходит Женечка и требует, чтобы я показала ему руки.
– Женя, – говорю я, – но я же в рубашке и на толчке.
– Закатывай давай, быстро, оба.
Я закатываю. Он рассматривает.
– Ты так нехорошо это сказала, про вскрыться. Я подумал, вдруг что-то случилось. Что ты вообще тут делаешь тогда, если не режешь?
– Женя, – говорю я снова, – я писаю.
– А, понял, извиняюсь. У нас так было на зоне – и я подумал…
Что там было у них на зоне, я так и не узнала, потому что пригрозила Жене, что если он сейчас не оставит меня в покое, то вскрывать будем его.
Женя говорил, что я включаю в санузлах воду и что это зоновская привычка. Хочешь посрать так, чтобы об этом событии не узнал весь барак, – включаешь водичку.
– И как, помогает? – спрашивала я.
– Ну так, психологически.
Одним словом, он не очень хорошо понимал, что такое границы тела, где заканчивается он и начинается другой человек, что такое интимность и всё в таком духе: в этом смысле Женю было сложно представить вне группы. А с другой стороны, он всегда был сам по себе. Он как-то очень остро смотрел по сторонам, но очень слабо различал людей: всю жизнь его несло по этим людям, болтало туда-сюда. Иногда мне казалось, что он давно нас всех перепутал и, может быть, старается запоминать имена и лица так, из вежливости и от того, что ему от нас что-то нужно, а сам он завяз в самом себе и всецело на себе сосредоточен. Иногда, когда у него делалось скучающее лицо и всё в нём ненадолго останавливалось – это он так перезагружался, если его сильно запарить, – я представляла, как Женя сидит в полумраке и задаёт себе один и тот же вопрос, который сразу же забывает, долго пытается вспомнить, нащупывает, задаёт себе снова. И опять забывает – как только произносит.
В связи с его специфической телесностью я переживала за предстоящий нам курс уколов. Но никто больше прокалывать Женьку каждый день не хотел, а сам он тыкать себе иглой в зад наотрез отказался, так что выбора особо не было. Бесполезно было припоминать, что как в вену бахать, так это он справлялся: большие обиды, нулевой эффект.
– Слушай, у нас же у всех есть личное пространство, мы можем найти для тебя мальчика, чтобы он тебе впендюрил, – я раскладывала на тумбочке баночки и огромные шприцы. Я-то их тоже боялась, что-то мне подсказывало, что сильней, чем Жека.