Пока я работала с бездомными, я была очень смелой. Не по-хорошему, конечно, а так, от усталости, от болезни – я настолько саму себя загнала, что меня перестало беспокоить, что что-то может причинить мне вред. Мне ни на минуту не показалось, что идея пригласить Женю переночевать ненормальная.
Мы как-то миленько скоротали первый вечерок, по-моему, я даже пила пиво, а Женя мне завидовал, потому что у него ещё не кончился курс антибиотиков, и он всё терпел и воздерживался. Он мне проел всю плешь, что хочет ужин при свечах: пришлось доставать свечи, которые тут были на случай вылетевших пробок, и пить пиво так, в интимном полумраке. Я учила Женю пользоваться вилкой и ножом одновременно, а то он не умел; но у него не слишком получалось. Я подумала, пока смотрела, как он возит несчастный стейк по тарелке, что слишком на него давлю, и сказала, что он может есть хоть руками, мы же дома. Жека стушевался и заметил, что не умеет всё-таки не настолько. Потом мы пересмотрели все клипы Майкла Джексона. Потом он сказал, что сейчас помнёт мне спинку, потому что должны же мои труды быть хоть как-то вознаграждены.
Было очень темно, хотя это всё, кажется, происходило ранней весной, может быть, в начале мая. Мы раскинули гостевой диванчик, потому что кровать негласно была признана чем-то неприличным, я легла на живот, скрестила руки и стала смотреть за окно. Ни черта там не было, за окном, слабо различались всякие деревья, очень далеко горели два или три окна. Вот тогда я как будто ненадолго очнулась и подумала: какой кошмар, я тут одна с уголовником, который сейчас будет меня трогать. Свечки, ужин, ужас. Меня выебут, а потом убьют, с хаты вынесут ценные вещи: Жека будет собирать их – куда, в карманы? – собирать и радоваться, что ему попалась такая дура. Я понимаю всё это очень отчётливо, но мне не страшно. У меня больше нет сил. Меня сейчас будут ебать и убивать, или в обратном порядке – ну и пусть, может быть, я очень хочу умереть.
Женька потёр мне плечи, потом попросил снять майку. Я сказала, что сниму, но только если он отвернётся. Пока он отворачивался, а я раздевалась, прошло больше времени, чем в общем и в целом длились наши с ним взаимоотношения. Я легла обратно так, чтобы ни с какого ракурса ни в коем случае нельзя было бы разглядеть мою заголённую грудь. Женька пристроился рядышком и от души меня промял: я-то ждала в такой пикантный момент куда большей нежности, а мне честно сделали массаж всего. Потом Женя пересел мне на задницу и потёр руки: от предплечий к запястьям. Я видела свою руку: белую, особенно теперь, в темноте, – и сверху на ней руку Жени. Бездомного всегда можно узнать по рукам. Кожа сильно повреждена, ногти поломаны, грязные – такие, что сложно отмыть. Шрамы: у Жени были большие рваные шрамы там, где он вскрывал вены. Он не давал их трогать, он вообще не любил своих рук.
Я слышала, как Женька дышит: дышал он тяжело. Мне на спину капал пот, и Женька смахивал капли ладошкой. Он закончил меня растирать, но посидел у меня на жопе ещё немного, потом наклонился к ушку, сказал, что я совсем чокнутая, и всё-таки с меня слез. Я думала, что пробью сердцем в этом диване дыру. Женя отвернулся к стеночке, попросил пять минут на него не смотреть, потому что он не специально и не хочет меня пугать, просто все мужики такие противные, а я ответила, что, конечно, смотреть на него не буду и пойду в душ. Женины ладони шелушились: я вся была в его сошедшей коже. Ну а потом мы легли спать, хотя Женя спал плохо и больше бродил. Иногда приходил ко мне и пристраивался рядышком, и сложно сказать, куда у него выходило пялиться в темноте страшней: на меня или в потолок. Прогонять его было бесполезно, он тогда начинал шляться и скрипеть полами так, что спать было невозможно. Часов до шести утра он терпел, с шести начинал меня тормошить, потому что, по его словам, я уже и сама проснулась, он точно видел.
В остальном жить с Женей было на удивление комфортно. Он был очень чистоплотным, даже таким немного обсессивным. Я грешила тем, что раскидывала одежду как попало, он её за мной кропотливо собирал, сворачивал и раскладывал. Если был не в настроении, то мог ещё поворчать, что я рассераю носки, как у себя дома, а ему тут ходи собирай. После еды он убирал крошки и мыл посуду сразу: оставлять на ночь грязную, по его словам, было очень хреновой приметой. Виртуозно чистил картошку. Немного грустил, что я потом её не очень виртуозно готовила. В общем, такая довольно лубочная получалась иллюстрация рухнувшего неравенства. Но на деле происходила катастрофа: мы были не лучшими подружками и не молодожёнами, мы были социальным работником и сильно травмированным человеком в тяжёлой жизненной ситуации, и запереться ото всех, конечно, было очень приятно, но точно не обещало решения проблем в долгосрочной перспективе. Я ещё пыталась себя успокоить тем, что это для Жени вроде как такие каникулы. Что это придаст ему сил, чтобы жить дальше свою непростую жизнь. Того, что Женя тотально не приспособлен к жизни, я старалась не замечать. Мы перестали работать в этом направлении. Прогресс, если он у нас вообще был, сошёл на нет.