Женя меня напугал, когда завалился однажды ко мне в комнату в неглиже. «Фу, – говорю, – бля, Жека, прикройся». Он очень обиделся, прикрылся, конечно, какой-то диванной подушечкой, и так вот и стоял у меня над душой. Спрашивал, красивый ли он. Я ответила, что да, вполне себе. Спрашивал, не слишком ли он на улице похудел или пожирнел. Выяснилось, что не слишком.
– В чём тогда проблема, Ксенечка? Почему ты не хочешь на меня смотреть?
– Потому что ты голый, Жека. Ну мы же с тобой говорили, личное пространство, все дела…
– Но я люблю ходить дома голым. Ты тоже можешь ходить голая, если хочешь.
Я отказалась. Тогда Женя заметил, что вообще-то ходят слухи, что он похож на молоденького Ди Каприо и я могу нарисовать его – типа как в «Титанике», раз уж он тут так кстати голый. Я ответила, что на молоденького не похож точно, а похож очень на маньячину и что в «Титанике» рисовали в основном голых женщин, а их у нас тут нет, потому что я при нём даже носки снимать не рискну, а то ситуация у нас на грани фола. Женька согласился в итоге, что оно как-то неприлично вышло, но добавил, что уже видел меня без носков и что я зря стесняюсь естественных вещей.
Что тут можно было поделать – ни фига нельзя.
Мы тогда часто цапались. Чем больше мы друг к другу притирались, тем чаще случались какие-то локальные скандалы. Помню, как он вызвался помыть посуду и я сказала, что спасибо большое, только пусть не забудет поставить свои вилки-тарелки отдельно. Ну, из соображений профилактики в коллективе сифилиса. Женя переспросил. Я повторила. Он выключил водичку, вытер полотенчиком руки и сказал, что уйдет прямо сейчас. Как же я его ненавидела в тот момент, я уже не могла переносить его капризов. Стала ему объяснять, что это такие нормы, что если он не хочет, чтобы я из уважения болела с ним вместе, то придется потерпеть. Ну а Жека говорил, что хватит с него на зоне обиженки и что если я с ним не хочу жрать с одной посуды, то ему со мной разговаривать не о чем. У них там отдельные были столовые приборы для геев, но я-то откуда должна была об этом знать. Он почти не рассказывал про тюремный быт, хотя я время от времени интересовалась. Просил не спрашивать его об этом. Я сказала тогда, что мы не на зоне. Он ответил, что я дура. Потом мы друг перед другом извинялись.
Потом я поехала домой: мне нужно было собрать вещички, пока мой парень был в отъезде – несколько ночей я ночевала в своём запустелом доме и очень плакала. Мне тогда хотелось, чтобы ничего этого не было. Чтобы жить, как раньше – и никто бы не болел, и не умирал, и не трахал маленьких уличных мальчиков и девочек. Мне снились то какие-то собаки, то бинты, которые я кипячу в большой кастрюле. Женя тогда был во Владимире, чинил документы: волокита с паспортом шла наконец к счастливому завершению. Как-то промежду прочим парень мне всё-таки позвонил и сказал, что он по мне очень скучает. Мы попробовали помириться. Я попробовала уйти из НКО. Я не чувствовала больше за собой права даже смотреть в сторону бездомных, ведь я нарушила субординацию, я вошла с подопечным в личные отношения, я воспользовалась чужими проблемами. Это были тяжёлые и грязные мысли.
Женя вернулся в Москву и вышел из более-менее стойкой ремиссии в страшный запой: залезал к нам в подъезд, и дышал там краску, и очень пугал соседей. Я пробовала с ним поговорить, но говорить он не мог: только мычал, а если его сильно доставать, то начинал орать, как будто его режут. Соседи обещали его отпиздить, а меня посадить. Как-то утром я пошла в падик прибраться, потому что история была грязной не только в нравственном смысле. Пока я убирала дерьмо, а там правда было много дерьма и пролитой багровой краски, и всё вместе смотрелось как декорации к фильму ужасов, то думала о справедливости и о милосердии. Мне было грустно, и я напевала песни из советских фильмов, вроде «любовь и бедность навсегда меня поймали в сети, парам-пам-пам».
Помню, когда у нас с Жекой выдался тяжёлый денёк и мы понурые тащились вечером по ночёвкам, он предложил мне не грустить и поехать в клуб. «Поедем только в гей-клуб, Ксенечка, а то в обычном к тебе будут приставать, я там зарежу ещё кого-нибудь, ну его. А в этом хоть потанцуем нормально. У меня, правда, трусов нет для клуба, ну не в боксерах же я пойду, жопка сопреет. Не одолжишь трусики?» Я сказала, что не поеду в клуб. Тогда Жека опустил рюкзачок под дерево: мы шли по яблоневому саду на Славянском бульваре – мы всегда по вечерам срезали через сад и обсуждали различные достоинства декоративных деревьев. Жека пристроил рюкзачок, усадил к рюкзачку меня, покопался в телефончике, нашёл там что-то из Army of lovers и сказал, что будем тогда танцевать прямо тут. Я ответила, что не хочу танцевать, пусть танцует сам, он же тут профи.