– Ксенечка, мне так жаль, что у меня, кажется, так и не будет детей. Хотелось бы, чтобы от меня что-то осталось. Чтобы я не зря жил.
– Я не думаю, что ты жил зря.
Мы помолчали.
– Почему?
– Что почему?
– Почему не думаешь? И почему всё так? Я ведь старался. Мне хотелось, чтобы ты видела, что я могу быть человеком, а не только мразью вонючей. Ну почему я такой, а, вот если бы я был другим. Я не хочу быть больным, не хочу быть бездомным, не хочу быть один. Я же даже не пожил нормально. Полжизни в тюрьме. Ксенечка, я очень устал. Я по ночам теперь, пока никто не видит, не письку дрочу, а плачу.
– Если бы меня попросили тебя описать, то я бы начала не с того, что ты больной. И не с того, что ты сидел. Нет, ну я это, конечно, использую, но только когда ко мне лезут знакомиться. Вот тогда я говорю, что был у меня один дружочек, который 12 лет отсидел, и он не любит, когда ко мне пристают. Прости меня за это, пожалуйста, но оно очень помогает. А так это же как сказать, что я женщина. Ну да, это правда, но это меня никак не характеризует, в общем-то.
– Женщиной быть тяжело, я думаю. Мне вас иногда очень жалко.
– Не, ну не тяжелее, чем больным и бездомным.
– Да иди ты.
Мы помолчали ещё немного. Женя меня стеснялся и смотрел в пол. У него были такие очень длинные ресницы. Наверное, я просто слишком внимательно его рассматривала. Думаю, я по нему скучала. Он ещё, пока мы не виделись, отрастил волосы: они у него совсем чёрные и такие гладкие, что Жека немного мерцает, если посадить его перед окном. Я сказала, что ему хорошо с натуральным цветом. Через месяц волосы начнут вылезать, потому что Женя плохо реагирует на терапию, и он их сбреет под ноль-три. Ему не хотелось думать, что они его покидают, и он решил бросить их первым.
– Ты на меня сильно злишься, что я тебя отправила в больницу?
– Да не. Сначала только злился. Теперь вот думаю: может, и хорошо, что отправила. Ты знаешь, ты всегда очень вовремя. Я бы уже умер, если бы ты со мной не возилась, – тогда и сейчас вот тоже. Я на это не злюсь. Не очень злюсь.
Мне всегда хотелось донести до Жени одну мысль: мне хотелось, чтобы он верил мне – что бы ни случилось, он всегда останется человеком. Потому что людьми не становятся, а рождаются. Потому что он может быть прав или не прав, это ведь как посмотреть и никак не разобраться. Мне бы хотелось, чтобы до конца – каким бы он ни был – ему хватило сил. И чтобы мне хватило сил тоже.
Я ещё училась в школе, шла вечером переночевать у дедушки: он жил не в самом хорошем районе, там бывало неспокойно. Я шла дворами, была зима, такой тёмный вечер, и небольшая метель. У школы, на баскетбольной площадке, зажали к забору и били какого-то парня. Было плохо видно из-за снега. Его ударили в живот, а потом по спине, и он упал и хотел пнуть одного из ребят, которые его прессовали, под колено, но промахнулся, и из-под его ботинка только разлетелось немного снега. Его несколько раз ударили ногами и один за другим побежали оттуда за гаражи. Я смотрела, как он лежит. Я понимала, что нужно подойти и спросить, всё ли в порядке. Просто спросить, это же ни к чему меня не обязывает. Парень медленно поднялся. Думаю, он меня заметил. Мы постояли немного, он на одном конце двора, а я на другом. Он смотрел на меня, хотя снег стал сильнее: я потом успокаивала себя тем, что он меня, может быть, и не видел.
Я развернулась и обошла дом с другой стороны. Я оставила его одного, потому что я трусиха. Мир от этого не рухнул. Никто ведь не умер. Это не было вопросом жизни и смерти. Это было всего лишь вопросом о том, кто мы такие друг другу. И я не сделала ничего плохого: потому что правда в том, что я его даже не знала. Что это нормально, не хотеть впускать в свою жизнь насилие. Говорят, туда вообще не нужно впускать ничего, что может её омрачить. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Преступники и неудачники должны жить отдельно, и мир будет лучше. Может быть, после смерти я попаду во двор, где парень будет снова и снова падать на снег и снег станет идти всё сильнее. Мы никогда не заговорим: он будет смотреть на меня, а я буду делать вид, что ничего не видела. Это и есть изоляция. Я виновата в том, что она работает, я виновата в том, что происходит вокруг. Я боюсь того дня, когда об этом кто-нибудь узнает. Так что да, мне бы хотелось быть сильной: тогда я наконец подойду к парню и спрошу, всё ли в порядке. Скажу, что вокруг вообще-то полно мудаков, главное, что мы свободны не быть мудаками. Я так устала бояться.