Я сидел петухом. Первое время меня там мочили, избивали, плевали, издевались. Там часто мудохали, и даже когда не за что. Я работал в клубе, мог туда даже более-менее свободно приходить и заниматься там чем-нибудь на оборудовании. Приду, включу погромче группу ERA, чтобы не слышно было, как по соседству в спортзале людей пиздят – а нас туда, бывает, сгоняли и хуячили, – и лежу на полу, слушаю. Почему мы ходили получать пиздюлей в спортзал: там не было камер. На зоне стояла вышка, чтобы за всеми бараками сидеть и смотреть: отряд идёт тип заниматься хоровым пением в клуб, а клуб и спортзал рядом. И зэки зэков пиздили, и мусора там работали. Был у нас один жирный, он любил отыгрываться на зэках. Надевал перчатки свои любимые и хуячил, чтобы синяков не оставалось. Но он маленький и толстый, не особо было больно. Но когда бил козёл, вот это всё. И руками, и ногами – ты летаешь с одного конца спортзала на другой.
Я, пока играл в КВН и в клубе работал, заработал себе не то что статус, но лицо. Такой я был, приветственный для всех. Улыбчивый. Ну как, по крайней мере старался делать вид, что я очень улыбчивый. Мусора с козлами отстали, не заябывали больше. На зону же оттого, что самодеятельность процветала, приходили премии. Тип такие тут образцовые зэки, исправляются, хотят на сцене выступать. По УДО я ушёл еле-еле. Вышестоящее руководство сказало – этот мальчик уже долго сидит, его надо освобождать; а то начальник сам не хотел, я же ему премии зарабатывал.
В семнадцатом году в январе я освободился, зимой. Холодно, а что делать-то, ничего не поделаешь. Честно, этот срок был самым тяжёлым для меня. Ну, не только для меня – там все осуждённые так сидели, большая часть получала каждый день пизды. Такая там была зона, славилась пытками. У многих подавали жёны и матери в суд на это, но никто ничего не отсудил, всё бесполезно.
Я, когда выходил, переодевался там в своё, мне начальник дал визитку, руку пожал, сказал, если что, чтобы я ему звонил. Я ему сказал спасибо большое, тепло мы так попрощались, а когда вышел за ворота, на хуй эту бумажку порвал. Это при нём там стали людей пытать. Он такой, быстро наводил порядок, быстро поднимался. Я же его знаю с детства, когда я первый раз у него сидел, он ещё всякой самодеятельностью заведовал как раз. Поэтому теперь, когда главным стал, и закинул меня на клуб, вспомнил. Ебало бы ему так порвать, как этот его телефончик. В общем, вышел я, а у меня ни денег, ни одежды, ни хуя. Поехал в Подмосковье, перекантовался у матери своего знакомого. Она мне помогла с деньгами и со шмотками; я немного пришёл в себя и – ушёл в монастырь. Жаль только, что не навсегда – ну а что вечно на этом свете? Я вот точно не вечный, устал, пиздец. Тут мы покамест и прервёмся, но я же пока живой – будут ещё вопросы, ты, главное, спрашивай, не стесняйся.
14.1
Женя иногда мне снится. Я вижу сон, в котором мы с ним в лесу копаем яму. Копать трудно, земля тяжёлая, а лопаты у нас небольшие. В земле много корней. Когда мы заканчиваем, Женя спрыгивает туда вниз и говорит:
– Ксенечка, иди пошалим.
Я отвечаю, что он дурак, и говорю, чтобы он вылезал скорее. Что нам пора домой. Женя начинает злиться: спорит и настаивает. Мы что, зря копали? Мы так долго работали.
Там, во сне, я злюсь на Женю тоже. Я оставляю его в яме одного: ухожу, бросив лопату. Он сначала смеётся и дразнится, потом начинает звать меня и кричать, что это не смешно, что ему страшно и он хочет вылезти. Что ему нужна помощь. Я решаю оставить его там на пару часов: пускай посидит и подумает о своём поведении, пускай больше ему не придёт в голову шутить со мной такие шутки.
Ночь я провожу в баре у дороги: он похож на бар из «Твин Пикса», в котором собирались байкеры. Там темно и влажно, и сильно накурено, и люди, которые находятся там вместе со мной, совсем не двигаются, двигается только дым. Я выхожу на улицу и замечаю, что уже совсем светло. Я возвращаюсь в лес, но не могу найти ни ямы, ни Жеки. Я его зову, но он мне не отвечает.