Мне снится, как я иду по песку и от солнца всё вокруг совсем белое. Песок сырой и ровный. Немного впереди я вижу Женю, он сидит, обхватив руками колени и зарывшись в песок ступнями. В детстве мы всегда закапывали в тёплый песок руки и ноги: потом нужно с усилием поднять их из-под тяжёлого кургана. Он нехотя рассыпается, и освобождённой конечности становится свежо и легко.
Я присаживаюсь с Женей рядом, говорю, что он замечательно выглядит. Спрашиваю, стало ли ему сегодня получше. Он прикладывает к губам палец и говорит:
– Тс.
Я кладу голову ему на плечо. Я рада, что он больше не болеет. Я чувствую лёгкую тревогу, потому что не могу вспомнить, как именно мы всё преодолели, а ведь это очень важно. Нам нужно спешить. Нам нужно вставать. У нас так много дел. Мысли о том, что именно я должна была сделать, ускользают. Я хочу спросить об этом у Жени: я открываю глаза и вижу, что сижу на песке одна.
*После всего
Где-то за год до того, как пойти работать с бездомными, я послала попрошайку в Александровском саду. Мы тогда с подругой пили кофе там на газоне, и к нам подошёл паренёк: молоденький, худой, не сильно потрёпанный. Ему было лет семнадцать: такой угловатый, прыщавый шкет. Спросил денежку. Подруга уже потянулась отдать ему кофе, но я сказала, что у нас ничего нет и чтобы он оставил нас в покое. Он ответил, что уверен, что деньги у нас есть. Что он хочет кушать. Я сказала, что мои деньги – не его дело и чтобы он шёл на хер. Он пошёл, но заметил, что мне-то, сучке, поди, мамка с папкой деньги присылают, а у него мамки с папкой нет. Через год мы с попрошайкой из Александровского сада – уже с другим, конечно, но всё-таки немного и с тем же самым – соу мач друганы, что он как-то на эскалаторе вынул у меня козявку из носа, потому что она торчала, а люди смотрели. Ещё через год я заканчиваю эту историю: я работаю в холле театра, и, бывает, всякие театрахи читают здесь лекции про искусство и про современную Россию. Они же такие, социально ориентированные ребята, не лишённые чувства прекрасного. Им интересно про человека. В основном они его любят. Я работаю, и один такой тут говорит, что человек – это очень важно и сложно, поэтому человеком не рождаются, а становятся. Я думаю, что если мои труды и не получатся, и не окупятся, то ими, по крайней мере, можно будет запустить ему в голову.
Что такое борьба со стигматизацией? Как по мне, так это не про то, что все бездомные молодцы, а про то, что они, в общем, разные, это не один какой-то универсальный бомжара. Представители всех в той или иной степени изолированных и стигматизируемых групп – это некое единое существо с обобщенными характеристиками: типичный зэк, типичная проститутка, типичный гей, типичная домохозяйка. Это и есть стигма. Она не снимается от того, что кто-нибудь возьмёт да и перегнёт её с минуса на плюс.
У нас в общине всё время транслировали достоинства бездомных – реальные и не очень. Иногда получалось забавно. Есть там один клиент, которого администрация сильно любит. А чего бы его не любить, очень благообразный старичок. Про него пишут всё время, что он большой молодец и сам хочет помогать людям: что он из детдома и часто берёт под крыло детдомовских уличных мальчиков. Уличных мальчиков это веселит: товарищ им правда покровительствовал – свозил на ночь в гостиницу, чтобы они его там поебли, и если ебли хорошо, то потом платил или дарил что-нибудь полезное, вроде телефона.
Так-то на улице можно прожить лет 15, если ты матёрый. Потом ты умрёшь. Скорее всего, умрёшь раньше. Можно ли сказать, что история про улицу – это история про смерть? Нельзя так сказать – в противном случае получалось бы, что жизнь есть смерть, а это позиция лохов и спекулянтов. Не будем же такими, пожалуйста, спасибо! Будем разными, бомжи вот все разные – хорошие и плохие, всего понемногу.