Вскоре мне прислал короткое письмо Ронни. Он расписывал ужасы тренировочного лагеря на Лонг-Айленде посреди карликовых сосен и пригоняемого ветром с моря ледяного тумана:
Одна польза – снотворное мне больше не пригодится. Отныне я могу спать где угодно: хоть бы рядом пели и храпели, сиял свет или орало радио. Так или иначе, слава богу, я скоро выберусь из этого ада.
Бедняга Ронни! Он написал мне это за две недели до нападения на Перл-Харбор.
Следующей весной призывной возраст подняли до пятидесяти лет, и я, как положено, явился на Пенсильванский призывной пункт, где заявил об отказе от военной службы по убеждениям, и меня записали в пацифисты. Тут, на земле квакеров, где к пацифистам привыкли, трудностей я не встретил. Однако попросил о направлении в Калифорнию, потому что хотел в один с Полом лагерь. Я написал ему об этом, но ответа не получил.
Тем временем в стране стал ощущаться дефицит рабочей силы, а наши беженцы подтянули свой английский и стали получать работу. Вскоре хостел опустел, и мы закрылись. В начале осени 1942-го я вернулся в Калифорнию.
К тому времени война поменяла облик Лос-Анджелеса. Голливудский бульвар кишел военными, они забредали в недавно открытые заведения с электрическим бильярдом и в шумные бары. Город походил на парк аттракционов, только ужасающе грустный. В последующие месяцы отели просто ломились от нахлынувших призывников: некоторые спали даже в вестибюлях, на стульях и на полу. Другие дремали в залах кинотеатров и автовокзалах. Если хотелось закатить вечеринку, достаточно было прокричать об этом кучке солдат на углу. Пили все, что ни нальют, пока не пустели бутылки. Думаю, многие и не понимали, где находятся, так отупели от тоски по дому.
Я отправился в лесоводческий лагерь сразу, как смог. Позвонил Полу, желая договориться о встрече, но ответил он недовольно, будто его оторвали от некоего важного занятия. Даже отверг предложенный мной день, объяснив, что ему будет неудобно. Затем добавил:
– Давай лучше я приеду к тебе в город.
– Я бы хотел взглянуть на лагерь.
– Зачем? Было бы на что смотреть.
– Пол, я же писал тебе, помнишь? Мне все равно скоро туда ехать. Со дня на день жду повестку. Вот и хочу взглянуть на то, что меня ждет.
– О, ну тогда ладно. – Он еле слышно вздохнул со смирением.
Дорога в горы была очень тяжелой. Солнце жарко пекло, а кусты и деревья были сухими, как хворост, готовый вспыхнуть. Лагерь оказался отталкивающим местом: сплошь вытянутые однообразные бараки на бетонных сваях.
Пол на кухне наблюдал за работой полудюжины помощников. Стройный, загорелый и здоровый, при виде меня он сделался угрюмым.
– Ты рано. Обед будет только через полчаса.
И, словно желая показать, как сильно занят, велел одному из парнишек провести меня по лагерю. Смотреть и правда было не на что. Койки в бараках были завалены ветошью; а из-за того, что здесь оказалось еще грязнее, чем в тренировочном лагере, выглядело это учреждение весьма мрачно. Жить предстояло бок о бок с соседями, не имея возможности отгородиться от них, и при мысли об этом настроение у меня здорово упало. Парнишка показал мне автоцистерны, на которых они выезжали на пожар, если поблизости от него проходила дорога, и объяснил, как копают ямы на пути огня или разжигают встречное пламя, если дороги поблизости нет. Затем он принялся рассказывать о сезоне дождей, который ожидался в скором времени, и как лесовщики будут считывать показатели дождемеров и измерять поверхностные стоки… Парнишка был серьезный; подкованный в механике девятнадцатилетний член церкви адвентистов седьмого дня, он обращался ко мне «сэр». В лагерь пока еще не прибыл ни один призывник моего возраста, да и я годился ему в отцы.
За обедом в столовой Пол вел себя куда любезнее, пусть и не со мной лично. Парни им восхищались, слушались его – кроме разве что небольшой группы тех, что постарше и консервативнее. Эти поглядывали на Пола с настороженностью. Большинство же были милыми простыми мальчишками, прямиком с ферм или из церквей, и они в жизни не видели никого вроде Пола. А еще там был упитанный негр-очкарик по имени Уилсон, к которому Пол относился с особенным садистским покровительством и часто называл «черномазым». В ответ на это Уилсон, смеясь, называл Пола «снежком».