Они с Ульрикой уже просили сына называть меня дядюшкой Кристофом. Вальдемар щеголял нашими близкими отношениями, снова и снова вспоминая «былые деньки». Я одновременно печалился и смущался, потому что постарели не наши деньки, а мы сами, я и он. Что же чувствовала Ульрика? К прошлому она явно не ревновала. «Хорошая девушка. Лишнего не спросит», – сказал мне Вальдемар, когда мы отошли в уборную.
На следующий день я отправился на обед к ним в гости. В вагоне надземного метро мы пересекли Александерплац и попали в зазеркалье, в мир гигантских красных полотнищ с лозунгами и чудовищных портретов Ленина и Сталина, в мир, который русские называли «демократическим сектором». Вальдемар покровительственно сел с одной стороны от меня, Ульрика – с другой. Они через меня общались по-немецки; я кивал и смеялся, показывая, что все понимаю, но сам отмалчивался, не желая выдать себя акцентом. Средь бела дня, в людном вагоне предосторожность казалась глупой, однако с нами ехала уйма полицейских; многие пассажиры, не стесняясь, пытливо таращились на нас, а ведь разрешения на въезд в восточную часть города я не получал.
Жили Вальдемар и Ульрика в неожиданно уютной и комфортной квартире, и я еще больше расслабился. Хозяева вспоминали о тяжелых послевоенных годах, когда им часто было совсем нечего есть. Вальдемару приходилось выбираться за город и воровать с полей свеклу; Ульрика в это время перебивалась кипятком. Рассказывая об этом, оба смеялись.
Сейчас у Вальдемара была сравнительно хорошая работа в автомастерской. Ремеслу механика он выучился в армии, а все сэкономленные деньги он откладывал.
– Это я приучила его копить, – сказала Ульрика. – Вы не поверите, каким Вальдемар был мотом! Я отвадила его от курения, выпивки и азартных игр. С последними пришлось тяжелее всего! Как-то вечером он припозднился, заигравшись в карты, и я потом его три дня держала без ужина.
Я глянул на Вальдемара, ожидая, что он возмутится, но он лишь довольно ухмылялся. Очевидно, эти двое выработали свод домашних правил, чтобы жить во взаимном удовлетворении. Когда пришло время нести еду с кухни, я встал и предложил Ульрике помощь, однако Вальдемар меня остановил.
– Оставь, пусть идет. Она же женщина.
– Верно, это женская доля, – согласилась Ульрика. – Мужчина несет в дом деньги, а женщина готовит ему пищу и содержит дом в чистоте. Нет, просто держать дом в чистоте мало, он должен сверкать!
Пока мы ели, Вальдемар обратился к сыну:
– Послушай, ты же знаешь, что твой дядюшка Кристоф – американец? Если соседи прослышат, что он был у нас, пойдут разные слухи. У нас могут начаться неприятности. Ты уж никому ничего не рассказывай, понял?
Затем, обернувшись ко мне, Вальдемар снова виноватым тоном пояснил, что мальчик ходит в коммунистическую школу, но, с другой стороны, куда еще ему было ходить тут, в восточной зоне?
Мы взглянули на Кристофа, и тот мрачно покачал головой. Неужели само напоминание жутко оскорбило его? Возможно, позднее он припомнит это Вальдемару. Нас он не выдал бы, это я видел четко. Все величие и мощь Маркса, партии, Красной армии и учителей были ничто для этого мальчишки. Почему? Потому что он любил родителей? Потому что он в первую очередь был берлинцем и только потом – кем-то другим? Потому что ему и так любое внушение стояло поперек горла и он рос человеком, которому ни до чего нет дела? Возможно, и то, и другое, и третье.
Затем Вальдемар заговорил об Америке. Высоки ли небоскребы? Глубок ли Большой каньон? А велико ли то, а быстро ли сё, и сколько стоит это? Каждый мой ответ он встречал преувеличенно восторженным и удивленным возгласом, поглядывая на Ульрику и Кристофа: мол, давайте и вы восхищайтесь! Однако Ульрику куда больше радовало, что я нахваливал ее рагу и съел две порции. Кристофу было интересно, да, однако восторгов и изумления он не испытывал. И впрямь, истинный берлинец.
Увы, я прекрасно понимал, чего это Вальдемар так восторгается Америкой! Он хотел, чтобы я спонсировал их эмиграцию. Прямо он этого так и не сказал, но когда мы уже прощались, пошли жирные намеки: