Раскинув руки, я лежу на воде и смотрю в небо. Для меня нет почти ничего, кроме того, что есть здесь и сейчас. Даже будь мое тело, в котором я парю, телом юнца или здорового старика – будь мне семнадцать или все семьдесят, – я бы и то не заметил разницы. Обычно свой возраст я осознаю прекрасно, ибо разум терзают страх перед будущим и сожаления о прошлом. Но только не сейчас и не здесь. В Берлине я писал роман об Англии, здесь я хочу продолжить роман о Берлине и уже знаю, что этому не бывать. Максимум, что получается, – это вести дневник. Здесь только об этом месте и можно писать.
Возвращаясь к берегу, я остерегаюсь медуз. Они – неотъемлемая часть здесь и сейчас. Ганс говорит, от их укуса можно слечь на неделю. На днях вся поверхность моря была занята медузами, а Петро и Тео – сколько мы их ни отговаривали – отправились поплавать, и ничего им не сделалось. Я думал, что Ганс ошибся, однако у Джеффри нашлось собственное мнение:
– Всегда знал, что эти двое – нелюди. А теперь убедился. Видал, как медузы к ним ластились? Они все знали! Ты мне не веришь? Ну ладно, я тебе докажу, черт возьми… Полагаю, ты не станешь спорить, что эта страна для нормального человека – сущий ад? А что за создание чувствует себя в аду как дома? Дьявол, разумеется! Дьяволам жара нипочем, они в ней процветают. И медузы их не жалят. Ну так и кто же тогда, по-твоему, эти двое?
Вскоре после того, как я возвращаюсь в палатку, Петро, которого порой сопровождают Тео и Алеко, приносит кофе. Пить его надо сразу, горячим, иначе потом он станет невыносимо горьким и противным на вкус. Кофе предназначен для Вальдемара – разбудить его, чтобы шел на кухню помогать Гансу. По утрам Вальдемар сущий лентяй, его не добудишься. Однако трое парней, видно, не возражают и покорно ждут, пока он проснется. Они все успели крепко сдружиться.
– Walli! – верещит Петро. – Cusina! Vasaria!
(Не знаю, как правильно записать, но вообще это значит «кухня» и «беда» или же «гнев»; это такая шутка, смысл которой в том, что Ганс злится на Вальдемара за то, что он до сих пор не на службе.)
Наконец Вальдемара уговорами, криками и силой вытаскивают из постели. Все испытывают облегчение, когда он хватает брюки с рубашкой и кое-как выходит из палатки, одеваясь прямо на ходу.
Если держать клапан палатки опущенным, то из-за духоты долго в ней не просидишь. Если же клапан приподнять, то налетят мухи. На острове обитают крупные жуки-попрыгунчики, которые так и скачут по крыше палатки, барабаня по ней, как дождевые капли. Звук настолько похож, что порой я обманываюсь, решив, что посреди изнуряющей жары каким-то чудом пошел дождь. Но стоит высунуться наружу, и моим глазам предстает все тот же колючий и сухой, как лист, остров да словно усыпанное алмазами море. От жары, что изливается с неба, мысли в голове словно бы испаряются. О солнце даже не вспоминаешь: оно висит прямо над головой, и его просто не видно.
Ганс и Вальдемар кухарят в разваленной хижине без крыши. Ганс, надев старую засаленную шляпу Амброза, помешивает палочкой бульон из козлятины. Стоит приблизиться к полкам с продуктами, как тут же в воздух поднимаются тучи яростно гудящих мух. Однако единственный звук, который ни на минуту не прерывается, – это стрекот цикад. Если долго прислушиваться к нему, он станет бесить, как миллионы телефонных аппаратов, когда они звонят и никто не снимает трубку.
А потом внезапно с холма доносятся крики – строители предупреждают, что сейчас рванет динамит. (Впрочем, могли бы и не беспокоиться, потому что орать они принимаются все равно лишь в самый последний момент, и бежать в укрытие времени нет.) Взрывать основание под резервуар они закончили, теперь крошат камень для строительства. Они вроде и опытные, но при этом понятия не имеют, сколько использовать динамита: либо возьмут слишком мало, либо слишком много. Мы привыкли не обращать внимания на их вопли, вслед за которыми раздается нелепейший выстрел петарды. А потом, когда совсем этого не ждешь, весь остров содрогается от чудовищного взрыва; над нами пролетают валуны – какие-то падают на лагерь, какие-то в море. Раз-другой разнесло хижины и придавило палатки; счастье, что никто пока не пострадал.