– Так он беженец?
– Ну… в некотором смысле. Только он не еврей.
– Коммунист?
– Нет. В партии не состоит, просто симпатизирует им… Кристофер, я влюбилась. Первый раз в жизни. Никогда прежде не встречала такого человека. Он откровенный, честный, и рядом с ним другие люди кажутся какими-то… ненастоящими.
– Чем он зарабатывает на жизнь? – поинтересовался я. Меня уже терзали смутные сомнения насчет этого честного пролетария. Задолго до знакомства с Дороти я сам пережил недолгий приступ поклонения рабочим, но благополучно исцелился.
– Вообще у него нет профессии, он ни на кого не обучался. Зато способен выполнять разную работу, практически любую. Еще он умен, и тебе, я уверена, придется это признать. Он вовсе не интеллектуал, нет, однако обладает чудесным даром понимания людей. Тебе его не обмануть.
– С чего бы мне обманывать его? – спросил я, обидевшись, но тут же понял, что она не говорит конкретно обо мне. Это была одна из тех бестактных ремарок, которыми бросаются, глубоко увязнув в грезах любовного увлечения.
– Он на пять лет моложе меня.
– Не так уж и много.
– Разве что выглядит моложе своего возраста, даже… О, Кристофер, ты не представляешь, как я рада нашей встрече! Мне очень нужна моральная поддержка. Я много месяцев боялась этой поездки!
– Почему?
– Из-за семьи. Из-за Англии. И… – Тут ее взгляд остановился на ком-то; надо сказать, что к тому времени вокруг нас уже образовалась толпа готовых сойти на берег пассажиров. На лице Дороти я прочел облегчение: – А вот и он! – пробормотала она.
Я обернулся и увидел… Вальдемара! Того самого Вальдемара! С тех пор, как мы расстались на острове Святого Григория, он ни капельки не изменился. Или же мне просто так казалось. Он тоже меня узнал и начал проталкиваться к нам через толпу.
– Кристоф! – кинулся мне на шею Вальдемар. От него пахло пивом; должно быть, он сидел в салоне, пока не закрыли бар. – Поверить не могу! Это правда ты? Вот сюрприз! Где же ты пропадал?
– В Китае.
– В Китае! – Вальдемар в голос расхохотался. – Узнаю нашего Кристофа, старого сумасшедшего лягуха-путешественника! Дружище, да ты сбрендил! Что ты забыл у этих китайцев? Они тебя собаку есть заставляли? Я где-то читал, что у них так принято.
– Нет, только птичьи гнезда.
– Птичьи гнезда? Ты слышала его, Дороти? Ну разве не безумец? Старый добрый наш Кристоф!
Надо ли говорить, с каким недоумением слушала нас Дороти!
– Мы с Вальдемаром общались в Берлине, – пояснил я ей.
– Почему ты зовешь его Вальдемаром?
– Я изменил имя, Кристоф, – поспешил сказать Вальдемар. – Уехав за границу, я стал Ойгеном. По политическим причинам, знаешь ли… – Он пристально посмотрел на меня, как бы призывая не болтать лишнего.
– А мне «Вальдемар» больше нравится, – обрадованно заметила Дороти. – Впредь буду звать его только так.
Вальдемар бросил на нее сердитый взгляд. Совсем-совсем короткий, но мне тут же стало ясно, что в Вальдемаре нечто переменилось. В тот момент он напомнил зверя, что с неохотой подчиняется дрессировщику: пойманный, но не сломленный. Это послушание, незавершенное укрощение сделало его черствее, потому что, наверное, впервые за всю его жизнь даровало возможность причинить боль другому человеку. Лицо Вальдемара несло печать уродства, которое в то же время делало его еще более сексуально привлекательным. Между Вальдемаром и Дороти ощущалась сильная эротическая связь, которую он, кстати, принимал как должное: она не льстила ему, как льстила интрижка с Марией Константинеску. Вот тут он возмужал. Дороти смотрела на него, угнетенного и несвободного, с тревогой и небольшим намеком на кротость, и мне подумалось, что женщины, сколько бы ни блефовали, ни плели двойных обманов, совершенно беззащитны; и как же многие из нас, мужчин, так часто дурно с ними поступают!
– Ну ладно, – нелюбезно произнес Вальдемар; в его голосе послышались зачатки жестоких ноток, – можешь звать меня Вальдемаром… но только при Кристофе.
Неожиданно для себя я громко рассмеялся. Отчасти потому, что мне хотелось сгладить неловкий момент. Отчасти потому, что я раскусил весь этот Вальдемаров фарс – его новое воплощение, Ойген, каким его видела Дороти, – и он рассмешил меня донельзя.
Пароход к тому времени пришвартовался; на пристани у тележек уже выстроились ряды носильщиков с невыразительными лицами. Стояли там и друзья пассажиров – хмурые, уставшие махать нам. Прибытие походило на некий скучный ритуал, такой же серый и безликий, как заурядные похороны.
– Мы жили в Париже, – рассказывала Дороти, – но там сейчас все ужасно дорого. Я написала родным с просьбой прислать денег, чего не делала уже много лет, и старшая сестра ответила, дескать, мама просит приехать на некоторое время домой. Иными словами, если я не вернусь, то денег мне не видать.