10 сентября. Передовицы, все как одна, сообщают, что мы на грани. Судеты с чехами продолжают переговоры, но Гитлер непреклонен. Я позвонил доктору Фишу, и он сказал: «Если прежде шансы на мир были пятьдесят на пятьдесят, то сейчас они тридцать на семьдесят».
13 сентября. Вчера стояла жара, однако угроза в речи Гитлера была как холодный душ. Утром мы со Стивеном отправились к Джону обсудить статью для журнала. Преждевременная седина придает Джону истинно благородный вид – хоть сейчас в министры, – особенно в этом его тихом просторном кабинете восемнадцатого века с видом на площадь. Мы втроем смеялись как безумные. Все из-за кризиса. Стивен сказал: «Герр Иссиву позвонил на Даунинг-стрит, в дом 10, и полчаса беседовал с премьер-министром. Их разговор описывается как продуктивный».
Желая скоротать время, я пошел постричься. В парикмахерской мерзкий, желтушного вида посетитель уверенно рассуждал о неизбежности войны, стараясь устрашить маникюрщицу. Его постигла неудача: она оказалась не из впечатлительных. Зато с ним согласился другой клиент: «Зачем читать газеты? Когда все начнется, нам сообщат. Прикажут – встанем под ружье». (Последнюю фразу он произнес с ноткой удовлетворения. Приказы – вот чего все в глубине души хотят.)
Затем я отправился в кинотеатр. Обычно просмотр фильма убивает мое чувство времени и места, однако вчера не сумел даже притупить его. Я пропитался ядом кризиса. В новостных хрониках не говорилось ничего о Гитлере или нацистах. Это что, такая политика? Нет уж, напоминайте мне о них ежеминутно. А то попрятали, до смерти перепуганные, головы в песок. Само кино нагоняло тоску, если не считать редких моментов, когда показывали счастливых людей: маленькая девочка смеялась без причины, толстяк наслаждался пивом. Увы, их радость казалась хрупкой. На глаза навернулись слезы, а стоило мне совсем расплакаться, и я замаскировал всхлипы кашлем.
Потом какой-то старик, сидевший позади меня, не то пьяный, не то полубезумный, забормотал себе под нос: «Ох, как сдохнуть охота! Ох, как же я болен! Жена ненавидит меня, говорит: “Так давай отравись. Или в кино сходи. Меня тошнит от тебя…” Ох, как жить не хочется…» Он так и продолжал; я наконец не выдержал и ушел. Остальные как будто его не слышали.
Пришлось пойти на ужин к тете Эдит, так что послушать выступление возможности не было. (Даже опустись тетя Э. до такой пошлости, как радиоприемник в доме, она вряд ли включила бы его. Никакой поддержки «одиозному человеку», как она называет Гитлера.) И пока мы перемывали косточки родным, я несчастным взглядом поглядывал на напольные часы и думал: «Сейчас он начал… а вот добрался до середины речи… а сейчас наверняка произнес то самое слово… если вообще собирался произносить его».
Я откланялся, как только смог, и на такси помчался к доктору Фишу. Он говорит, что речь ничего не изменила: яростная, она при этом оставалась взвешенно пространной. «Видишь ли, Кристофер, жестокость тревоги не вызывает. Тревожит ее отсутствие. Ситуация наконец проясняется до предела. Нейтралитет Чехословакии будет гарантирован на условиях, что она бросит французских и советских союзников. О, да, кризис, естественно, продолжится, и не стоит сбрасывать со счетов возможность инцидентов. Но это уже, по правде говоря, мелочи. Надо учиться анализировать такие вещи с позиции объективной и диалектической; и без – прости, что говорю это, – эмоций, присущих популярной прессе». Это он так меня игриво подколол, когда я признался в своих тревогах. Я, впрочем, не обиделся; облегчение перевесило. К тому же Фиш мне больше нравится, когда он в таком по-отечески наставническом, научно-прорицательском настроении и благодушно попыхивает трубкой. На радостях я напился с Фишем виски, и мне захотелось секса. Я позвонил Б., потом Г., но никого не было дома.
14 сентября. Недолго же длилось мое облегчение. Вчерашние дневные газеты сообщали о бунтах в Судетах. Потом и чешское правительство выпустило декларацию о чрезвычайных мерах. Мы с Г. поужинали в ресторане, а когда выходили, заголовки уже сообщали о Судетском ультиматуме. Я сразу понял: вот оно. Немедленно почувствовал, что мне невыносимо быть наедине с Г. Все так мило, но до невозможности пассивно. И эти бесконечные уговоры обсудить наши «отношения». Мы будто стали героями романа Генри Джеймса из прошлого века. Надо ли говорить про надежду Г. на то, что мы сразу поедем домой и займемся любовью? Я же заявил твердое «нет»; мы едем в кафе «Рояль». Там, как я и надеялся, мы наткнулись на Стивена, а еще на ребят и девушек из балета. Сперва мы, разумеется, обсудили ультиматум, а вскоре уже принялись шутить и смеяться. Кто-то был на машине, и мы все махнули на улицу Уайтхолл «просто посмотреть, не происходит ли чего». На Даунинг-стрит было почти пусто, если не считать нескольких констеблей, и это вселяло надежду.