— Ты меня не уподобляй! — обижается старушка. — Я чужого не хапаю, сама всю жизнь спину гну! Добрый нашелся…
Перед самым закатом, когда тень колхозного сада уже накрывает улицу, старушка за маленьким, вкопанным в землю столиком в палисаде играет с соседкой в подкидного дурака, пока сдаются карты, жалуется на внука:
— Уж и ума не приложу, Мартыновна, что думать — учат их теперь так или сам ворон ловил, а вот не понимает по жизни, вроде только из люльки выскочил. Батька, тот во всем правильное разумение имел, а этот нет: что ни попади, на один клубок мотает. А ему в службу вот-вот идти, в люди…
Старушка еще продолжает сетовать, но Мартыновна ее уже не слушает, разбирая карты и прикидывая, с какой делать заход. Из сарайчика все реже доносится квохтанье клуши и попискивание цыплят — куриное семейство устраивается на ночлег; не видно и ястреба — растаял, притих до утра…
1964
ТРИ ГОРЛИНКИ
Байку эту, не бог весть какую хитрую по философии своей, но не лишенную некоей наивной поэтичности, рассказывал нам учитель в белооблачный прохладный день на берегу реки. По дубовой роще, зелеными клубами листвы восходившей в небо и до сумерек затененной понизу, перекатывалось грустное воркование сизых лесных голубей — горлинок.
— Из птицы кладезь премудрости делать не надо, — говорил учитель, — а размышлять надлежит — что и к чему. Она, птица, тоже на обобщения наводить может. Вот послушайте, что мне тут один бородед плел — вовсе сивый старик, браконьер к тому же, с вентерями и сетями по протокам бултыхается, словно и нет запрета, но на язык легкий и занятный… Пели, мол, в роще три горлинки, да по-разному, всякая на свой лад, хотя я лично никогда их не различал, — может, потому что не музыкален. И у одной очень грустно выходило, хотя и трогательно — бередит мысли, а для чего — не понять. Другая бесхитростно так, безо всяких там вывертов раскатывалась, но — бодряще, радостно. У третьей же в песне ее как-то все перемешивалось: и радость, и печаль, и задумчивость этакая — и томит, и щиплет душу, а и возвышает в то же время, внушает: «Жизнь не из одних ясных зорь и теплых полдней состоит, это уж так, но ты иди повеселей, нос не вешай! Иди, шагай!» Слушал этот концерт старый ворон — про него говорят, что сто лет живет, значит, опыт, и повидано порядком, и лиха тоже хвачено, — слушал, а потом и спрашивает у первой горлинки: «Ты о чем это?» — «О минувшей весне, — говорит она. — Столько было хорошего». — «Отчего же так печально!» — «Оттого, что ничего не вернешь…» — «А ты?» — спросил он вторую. «А я о том, что завтра будет новый день». — «А я о сегодняшнем, — сказала третья. — Все в нем смешалось — и вчерашнее и завтрашнее: и пропавшее гнездо мое, сбитое по весне ветром, и те вон белые облака, что плывут надо мной, и завтрашний рассвет. Только не расспрашивай меня долго — день короток, и я боюсь, что не успею пропеть обо всем…»
Закончив свою историю, может, и впрямь рассказанную дедом с разбойными навыками, есть у нас такие, не перевелись, а может, и самим выдуманную, учитель помолчал, осмотрел нас поочередно своими светлыми глазами, вздохнул:
— Таскаю вот на памяти сказочку эту, а для чего — и не знаю. Воображение дразнит, на себя же стану примерять — только запутаюсь, не певец вроде… А?
1964
ТАЙНА ВАЛИ МАЗУРОВОЙ
Семнадцатилетняя Валя Мазурова, тоненькая, с загорелыми спортивными ножками — при ходьбе чуть прорисовываются мускулы, — спускается с горки, охлопав ладонями траву, устраивается на обрыве у реки, синими затуманенными глазами смотрит в луговые и лесные дали. Там, в лозняках, будто готовясь к вечернему концерту, настраивают свои голоса соловьи — пустит трель и тут же оборвет и долго молчит, а потом снова пробует. Под обрывом на галечном перекате шумит вода, и, по мере того как солнце уходит за горизонт и наплывают пока еще еле заметные сумерки, шум этот становится вроде бы громче, отчетливее. С горки от села идет Марк Хворостилин, тридцатилетний бригадир, в сбитой на затылок кепке и клетчатой рубахе с распахнутым воротом.
— Что глаза пялишь, девка? — усмехается он. — Луга не видела?
— Да я так, — смущается Валя, угадывая за грубоватым вопросом скрытый интерес. — Гусей наших где-то на озерах дьявол носит, выглядываю вот.
— Гуси сами дорогу знают.
— А на всякий случай, чтоб мать не беспокоилась.
Через полчаса, примкнув лодку и забрав весла — днем ребятишки катались, — Хворостилин возвращается обратно, спрашивает: