— Ну, как гуси?
— Какие гуси? — не вдруг понимает Валя.
— Да те, которые на озерах…
— А-а, — только и находится сказать Валя. — Ничего…
На том разговор и кончается, но одиночество ее длится недолго: по тропинке от реки — купалась у парома — поднимается Даша Королева, недавно вышедшая замуж за тракториста, любопытствует:
— Скучаешь, Валя?
— Да нет, просто так, — торопливо отзывается Валя. — Ребята говорили, что мяч принесут, поиграем…
— Ну, попрыгай, дело молодое…
Даша поднимается в село. Когда она проходит мимо дома Марка Хворостилина, тот окликает ее — он стоит в палисаднике, сосет сигаретку:
— С речки?
— Ага.
— Валька все там торчит?
— Сидит.
— Говорит, что гусей высматривает?
— Вроде того.
— Брешет!
— А ты откуда знаешь?
— Все знают. Юрку Домоганова ждет. Влюбилась по макушку.
— Ты так и брякнул ей?
— Я что тебе, бугай безмозглый? — обижается Хворостилин. — На сердце сапогом? Я в гусей поверил, хотя и врет.
— И я поверила! — смеется Даша Королева.
— Но между прочим, зря она там свечкой тает, — добавляет бригадир. — Юрку батька на грузовике увез на станцию, у него там дела.
Поболтав еще минуты две, расходятся. А Валя возвращается, когда уже совсем темнеет, — грустная идет, медленно: не дождалась. Издали заметив ее через окно по белому платью, на крыльцо выходит Даша Королева, будто от нечего делать — спрашивает:
— Поиграла?
Не оставляя времени для ответа, продолжает:
— Уж так Юра Домоганов хотел пойти, да его батька в грузовик забрал, химию со станции возит… Очень он волейбол любит!
Только и разговора. Но Валя Мазурова вспыхивает в темноте краской смущения и не идет уже, а без мала бежит домой и почти готова заплакать от радости, что такой нынче теплый и красивый вечер, что такие добрые, кого ни встреть, люди и что как все хорошо сложилось — Юра не подвел, он просто не мог прийти, а она так удачно сберегла их тайну…
1964
НА ОХОТЕ
Весна пошла на вторую половину — она управилась со снегом в полях, а в лесу земля еще идет белыми бурыми пятнами, лежит пегая и мертвая. По всем низинам бежит или стоит вода, поблескивая и морщась под ветерком, — очень синяя и холодная вода… Я пришел в лес поохотиться на вальдшнепов, но они полетят после захода солнца, когда верхушки леса начнут чернеть на фоне бледной зари. Сейчас солнце еще стоит над лесом, бросает широкие снопы света в прогалины между деревьями. От нечего делать сижу на старом сосновом пне, курю, слушаю далекий гул тракторов и машин, идущих по дороге, — на душе хорошо, покойно. И вдруг слышу позади себя шорох, негромкий, но ясно ощутимый. Оборачиваюсь — ничего нет. А через минуту все повторяется. Тогда, повернув только голову, я замираю в этом неудобном положении и начинаю наблюдать…
Позади пня кора ободрана и в развилке двух расходящихся корней темнеет маленькая норка — словно вход под арку. Вскоре из норы высовывается узкая мордочка с глазами-бусинками, блестящими и беспокойными, — мышь. Она мгновение присматривается, замирает, потом выбегает на свою тропку, но тут, заметив, что я еще не ушел, серой молнией пролетает по траве и скрывается между корнями…
И это ее движение напоминает мне одну старую, сухонькую женщину с острым лицом и беспокойными глазками. Волосы у нее не белые, а седые, как дым, и вся она похожа на вот эту мышь — так же осторожно присматривается и даже, кажется, принюхивается ко всему вокруг, иногда выскочит на люди, когда безопасно и тихо, — поговорить о том о сем, посудачить на чей-либо счет, покритиковать. Но случись что серьезное, большое — ныряет в свою квартирку и оттуда присматривается коричневыми глазками-бусинками, ждет, когда пронесет все, минет…
И когда это сравнение возникает у меня, мне становится скучно, я поднимаюсь и ухожу, досадуя, — зачем я притащил в этот весенний лес то, что ему чуждо и ненужно? Домой еду без добычи: за все время появился только один вальдшнеп, но я не стал стрелять — я представил себе любовь, которая подняла его на крыло и бросила навстречу заре и возможной смерти. Песня его бедная, похожа на слабый звук трещотки, и ее недаром называют «хорьканьем», но поет он ее безбоязненно, открыто… Может быть, я излишне расчувствовался на весеннем закате, но подумал: «Что же станется с лесом, если мы выбьем вальдшнепов и оставим в нем только мышей?..»