1964
ЖУРАВЛИ СКЛИКАЮТСЯ…
Каждую осень, с тех пор как помню себя, видел я их с затиханием курлыкающие, тающие в бледной синеве треугольники. Однажды, не знаю почему, — может быть, в поисках удобного места для ночевки, — они летели прямо в закат, огромный и полыхающий, и мне казалось, что, перевалив какую-то грань, они вспыхивают и сгорают, падая к горизонту черными хлопьями. И мне было их жаль. А потом снова весна, снова осень и повторение извечного «курлы, курлы». Будучи еще мальчишками, мы иногда целой оравой бежали вдоль берега реки — она текла туда же, куда улетали и журавли, — кричали: «Жура, жура, опустись, на лужочке попасись!..» Но они никогда не опускались, хотя, казалось, слышали нас и что-то объясняли своим курлыканьем.
И так укрепился в сознании, так связался их зов с окружающим миром, что, услышав его даже с закрытыми глазами, даже в магнитофонной записи по радио, я вдруг в слепяще яркой реальности начинал видеть синеву дальнего хвойного леса с желтыми вкраплениями осенних берез и осин, буроватость сжатого поля, где на месте уже свезенных копен и стогов начинала буйно пробиваться рожь-самосейка, дымок полевого костра, в котором стойко присутствует запах печеного картофеля, и летящую повсюду паутину. Она садится на луговины с густо-зеленой отавой, на бурьян и кустики у межи, и все начинает приобретать отсвет голубоватого металла. В это время с бахчей собирают желтые огурцы-семенники и свозят тыквы, полосатые, как пижамы, а вскоре по селу начинают стучать тяпки, которыми рубят капусту, и мальчишки целый день хрустят кочерыжками. И в каждой хате можно услышать: «Журавли летят — лето уносят!»
Но однажды мне довелось познакомиться с летними журавлями.
Начинался свежий августовский рассвет. Пробираясь у реки по хвощам, густо обсыпанным ледяной росой, я услышал издалека ликующую и в то же время как бы тревожную, на высоких нотах: «Кли-и-и! Кли-и-у!» — перекличку журавлей. Омшара, из которой доносились голоса, — густая чаща заболоченных осинников в перемежении с камышами и озерками, — находилась прямо на восток от меня, за стеной могучей дубовой рощи, по которой еще плыл туман, совсем синий у земли и розово пламенеющий в разрывах листвы. Свежесть утра, запах холодной росы и влажной листвы, бесконечные переливы света и цвета и своеобразная, ни на что в мире не похожая музыкальность журавлиной переклички рождали в душе праздничное потрясение. Никакое в мире искусство не способно было сделать больше, чем сделала сама природа, — открыть жизнь и землю в такой яркой и гармоничной красоте.
— Скликались, — сказал мой спутник, местный лесник, так же, как я, молча стоявший в хвощах, пока не смолкли голоса птиц и по листве не полилось солнце.
— Что значит — скликались?
— Переговаривались. Один, к примеру, говорит: «Лето уходит, в путь пора!» А другой: «Листва зелена, вода тепла — куда торопиться?» А третий: «В путь рано, а готовиться надо». И прочее.
— Мне показалось, что они пели.
— Это у них разговор такой. Как в опере.
— Вы что же, их язык понимаете?
— Я их жизнь знаю.
— Любопытные птицы.
— Птицы птицами, а журавль — особо. Земля своего голоса не имеет, а через него разговаривает, потому и слышно за тридцать верст.
— Я в аргентинской пампе был, в пальмовых зарослях Панамы — там как же земля разговаривает?
— Как там, не знаю, а у нас — через них. От века.
С той поры прошло около десятка лет. Совсем недавно я снова попал в те же места, где слушал журавлиное скликание на рассвете. Так же щетинились обсыпанные росой хвощи, так же в недвижно розовеющем тумане стояли дубы — их стало поменьше, некоторые, подмытые паводком, упали в мелеющие омуты, — тот же холодок утра тек по щекам, но все вокруг безмолвствовало. Казалось, земля утратила, потеряла свой ликующий и тревожный голос и в самом воздухе было разлито печальное недоумение — что случилось? Понапрасну прождав до восхода солнца, я по петляющим, усыпанным прошлогодними прелыми листьями тропинкам пошел к леснику. Увидав меня, промокшего по пояс в росе, он пригласил к самовару, спросил:
— Рыбу ловил?
— Нет, ходил журавлей слушать.
— И что?
— Ничего.
— Молчат?
— Молчат.
Лесник вздохнул:
— Не молчат, а нету. Уже третий год.
— Перебили?
— По журавлям у нас не палят. Выгнали.
— Как так — выгнали? Прописка у них кончилась, что ли?
— Канавокопателями. Решили омшару и озерцо на луг подсушить. Теперь там и синице не попить.
— Что ж, — вздохнул я, — значит, надо было.