— Старик, мы люди или кто? — допытывался он перед началом летучки. — Посмотрите вокруг, воззритесь надлежаще — не учреждение, а опиумная курильня, от табака сизо, и в глазах картины светопреставления. А можно бы куда-нибудь в лесок, на речку, да под закат костерок с присловьем, да наутро ушицу с дымком. А? Спокойная ночь, задушевная беседа, сон на свежем воздухе при звездах и луне. А? Вещь!.. Полоскание легких озоном, очищение души от мусора повседневности, а?
Так двадцать девятого апреля, в субботу, составилась у нас компания, не новая, кстати сказать, и без долгих пререканий решили мы ехать к общему нашему приятелю, секретарю райкома Сергею Семеновичу Белобородову, на подвластной территории которого были и лески, и речки, и тем более небеса и звезды — всего вдоволь, кроме больших успехов сельского хозяйства. Когда позвонили Белобородову, тот сказал, что — пожалуйста, он и сам с нами поедет на денек, срочные дела за полы вроде пока не держат.
Покачавшись часа полтора в машине, мы ввалились в райкомовский кабинет, который и пять и десять лет назад выглядел так же, как и сейчас, — коричневые стулья с прямыми спинками и дерматиновыми сиденьями, синие плюшевые портьеры на окнах, люстра с бронзовыми завитушками, покрытый зеленым сукном стол с массивной чернильницей, похожей на надгробную плиту, и те же, когда ни приезжай, бордовые, с полосами по краям, ковровые дорожки, уже изрядно потертые множеством ног. Однако сам Белобородов, человек сравнительно молодой, не шел в стиль к своему кабинету — не носил он ни сапог с лихой гармошкой и укороченным голенищем, ни толстовки и галифе, самых узаконенных старых атрибутов своего поста, а был одет в обыкновенный костюм при белой рубашке с темно-синим галстуком. И что уж совсем предосудительным считалось для партийных работников его ранга, на досуге пристрастно баловался удочкой. У него было достаточно чувства юмора, и он сам посмеивался над обстановкой своего кабинета, но, когда мы ему говорили, что взял бы да переменил, он щурил зеленоватые глаза, озабоченно спрашивал: «А деньги?» И мы замолкали, понимая, что при тощем райкомовском бюджете ему бы в первую очередь залатать прорехи поважнее, а обстановка потерпит.
— Ах, черт возьми, — вздохнул Белобородов, поздоровавшись, — не в пору-то как!
— То есть как не в пору? — удивился Прибылов. — Сам говорил. За язык мы тебя тянули, а?
— Так я думал, что вы до завтра не соберетесь, в крайнем случае к ночи. Весна все ж таки прет семимильно, дела и дела.
— Ты вот что, ты нас весной не запугивай. Завтра выходной день, и порядочный человек нынче работу кончает в три часа. А кто не умеет отдыхать, тот не умеет работать. Умные люди говорят, а?
— Есть и получше присловья — дело не волк, в лес не убежит, или — не делай сегодня то, что можно отложить на завтра. Так, что ли?
— Именно сие я и предполагал! — потешался Прибылов. — За кого вы их принимаете, наших партийных работников среднего звена? Конституция не для них писана, законы о труде тоже. У них на все три сезона один боевой мобилизующий клич: «Давай, давай!» С весны до осени. А как с поля уберутся, станут преть на совещаниях, доказывать друг другу, что навоз есть рычаг повышения урожайности, что торф есть рычаг, а всем рычагам рычаг — химия. На всем белом свете это давно знают и делают безо всяких там лишних тары-баров. Будете ведь преть, правду говорю, а?
— Правду. Будем! — смеялся Белобородов. — А ты — писать об этом. Три сезона «Давай, давай!», а четвертый — про навоз. Разве что селитрой или калийной солью сдобришь для художественности. Будешь?
— Буду, — соглашался Прибылов. — Так мне деваться некуда, я жизнь отражаю…
Пока препирались, пока Белобородов отвечал на телефонные звонки и звонил сам: «Совершенно срочно, братцы, вот кончу — и вперед, орлы боевые!» — прошло часа полтора или два. А там, пока ехали, и стемнело, хотя и тьма эта была какая-то особенная, с прозрачностью, как вода подо льдом, с которого согнало снег. За бортами машины проносились кустарники, уже запушенные, с полураскрученными почками, камни, одинокие деревья, отсыревшие в стволах, темные; простукал под колесами разбитой мостовой древний, упоминаемый еще в былинах поселок с небольшим льнозаводиком и двумя новыми зданиями — школы и кооператива; на весенних холмах, прогретых днем, а теперь быстро остывающих, лежало звездное небо, иззубренное в северной части хвойным лесом. Посвистывали какие-то птицы, но еще не в полную силу, а словно пробуя голос для большой песни, которая вся впереди, в теплых, напоенных испарениями утрах и закатах. А сейчас стылая земля не воспаряла, воздух был чист и холоден, и посвистывание птичье звучало робко, вопрошающе — да вправду ли уже весна?