— А зря я поехал, — вдруг усомнился Белобородов, пока мы искали места для ночевки, путаясь между песками в чаянии полянки посуше. — Не стоило. Второго мая поспособнее было бы.
— Конечно, зря, — ехидно поддержал его Прибылов. — Тебе же к первомайскому митингу речь в десятый раз выверять надо, цифирью засевать, на бюро согласовывать. Ваш районный житель помрет, сна лишится, если ты ему именно в праздник не расскажешь, на сколько процентов в среднем увеличились надои, сколько плугов отремонтировано и прочее. Ему кусок в горло не пойдет, жителю! Хотя, между нами говоря, все наши районные достижения купно с мечтами на будущее и надлежащими призывами изложены в сегодняшнем номере нашей газеты. Сам сочинял.
— Речь писать не буду, — сказал Белобородов.
— Ну-у? Чудеса меж небом и землей! Может, полюс соскочил с места, экватор переехал под Кострому? Обычно вы уже за неделю потеете, помощники от еды и от жен отвыкают. Аврал на высшем уровне, а? Возжигание прометеева огня, а?
— Не буду, — подтвердил Белобородов. — Поздравлю с праздником, с весной, пожелаю счастья и успеха.
— Может, еще хорошего аппетита к выпивке и закуске?
— А что? Неплохо было бы. Секрета нет — без того не обходится. Ты вот потребляешь в праздник?
— Только по принципиальным соображениям — раз его, это зелье, выпускают, приходится иногда пить, иначе в государственном бюджете образуется дыра. Я против того, чтобы в государственном бюджете были дырки!
— И я тоже. А другие — они что, хуже нас? Только бы по-разумному…
— Ни-ни! — деланно ужаснулся Прибылов. — Мы тебя любим и посему терять не хотим. От веку у нас повелось, чтоб в речи цифирь была и железная установка. А по поводу там личного счастья и всего прочего ты лучше фигуру умолчания запускай. Знаешь таковую?
— Сам запускай! — засмеялся Белобородов. — Пресса, а лицемерию учишь…
На ночевку устроились на небольшой полянке среди густейшего, как частокол, ельника, выскочив на нее совсем нежданно по петляющей дороге. В одном месте этого частокольно густого ельника был небольшой прогал, сквозь который виднелся луг, уже сизовеющий от туманца. Всюду под ногами трещал и путался прошлогодний вереск, цепкий, как сплетня, и только в центре стояла на почти чистом песочке единственная березка, которая, наверно, и сама удивлялась, как попала она в чужую компанию. Выгрузили скарб, развели костер, дым от которого почему-то не стал подниматься вверх, а словно бы обтекал полянку справа налево понизу, у подножия елей, пока не достигал прогала, где и выливался на луг, словно молоко из бидона. Быстро холодало.
— К утру продерет до костей, — заметил шофер, собираясь возвращаться. — И вообще спать в таких условиях черт-те что! Не война же.
— Ладно, — добродушно сказал Белобородов, — перин не подкинешь, ладонь не подложишь, так и страху не нагоняй. Перележим до свету, перемаемся.
— Вольно старухе про любовь песни петь. А то, может, отвезу в село?
— Езжай, езжай…
Поиграв фарами по стволам елок, пофыркав на подъеме, машина ушла. Кто с фонариком, кто ощупью собрали несколько охапок тонких веточек, сухих, как порох, — про запас к ночи. Но топливо оказалось малоприбыльным, пламя от него било, как летний квас из бутылки, и тут же сникало. При судорожно метавшемся свете торопливо поужинали. Прибылов предложил распить бутылку коньяку, мотивируя это тем, что одна на четверых — это, собственно, лишь ритуал, и ничего более. Его поддержал преподаватель строительного техникума.
— Для оживления мысли. Тем более что ночью мороз салазки загнет — по звездам видно. Горят, как глаза у голодного волка.
— Не спасет, — не согласился Белобородов. — В данном случае переход на жидкое топливо не прогрессивен. А по правде сказать, в такую весеннюю ночь и пить не хочется. Так и ждешь, что торжественная музыка заиграет или соловьи засвищут.