— Кому весна, цветы да соловьи, а тебе — запарка, переживания за посевные сводки — кто выше строкой, кто ниже — и нагоняй из области, — буркнул Прибылов. — Так?
— Так.
— И что же?
— Ничего.
— И черт с тобой. Второй год думаю и никак не пойму — чего ради добровольно шею в этот хомут сунул? Гнал тебя кто, на цепи тянул, а?
— Не понял в два года — думай третий. Может быть, осенит.
В своей юности Белобородов был комсомольским руководителем и разведчиком в партизанском отряде. После войны работал инструктором в обкоме партии, а потом отпросился в район. «Захотелось на самостоятельной работе провериться, кто я и что, — объяснял он нам. — В обкоме как? Исполнитель. А у меня характер такой, что по-своему все хочется». Человек большой энергии и самостоятельного мышления, хотя и не без заносов, он из кожи лез, чтобы наладить дело в колхозах, учился, дотошно знал всю необходимую цифирь, советовался с председателями, но, по правде говоря, дела шли не лучше и не хуже, чем у других. Преуспел он в единственном — одним из первых организовал межколхозстрой районного масштаба, за короткий срок успел поставить немало хозяйственных и жилых помещений. Замышлял даже дом отдыха строить. Но люди, привыкшие жить по инерции, посмеивались над его идеями: «Молод конь удила грызет, в силе конь воз везет!» — а при неудачах и злорадствовали. Между прочим, пророчили, что на очередных выборах он «загремит», а он имел лишь один голос против, и это спасло его во мнении областного начальства.
— Ничего, думай дальше, — после паузы повторил Белобородов. — При спокойной жизни бок чешут, при беспокойной затылок. Что полезнее?
— А после порки?
— Давайте-ка ночь делить, — предложил преподаватель техникума. — Похоже, только с вечернего сугрева и поспать доведется, а после — рок-н-ролл на обеих челюстях. На этот раз природа имеет все возможности разъяснить, кто кем овладел…
— Может, побалакаем еще?
— И завтра успеется. Тем более что словами по самую макушку друг друга мы каждый день засыпаем. Древние же мудрецы говорили, что слово — серебро, а молчание — золото. К чему бы? А к тому, что в молчании размышляется лучше, мысль созревает. А он, человек, со зрелой мысли и начинается, не говоря уже о государстве. И жизнь материалишко для того, не скупясь, подкидывает — вот хотя бы взять проблемы образования…
— Ладно, ты нас в свою педагогическую поэму не затягивай, — перебил преподавателя Прибылов, — спать так спать…
Да оно и ничего иного не оставалось делать. Все усилия поддерживать костер были похожи на то, как если бы носить воду решетом, — больше приходилось собирать дрова, чем греться. Решив ложиться, натаскали из ельника сухой хвои, каждый сам себе но отдельности разгорнул ее, подровнял. Укрылись плащами и пальто. Смотрели, докуривая, в небо — чуть дымное, оно высыпало миллионы звезд и все высыпа́ло новые. Думалось — как же непредставимо велик мир, как громаден! И взрываются в нем старые звезды, и рождаются новые, и мы, подобно муравью в небоскребе, ничего тут поделать не можем, однако ж мучаемся загадками, пытаемся все понять и охватить и как-то даже приспособить к своей жизни. Для чего? Для счастья? А что оно такое? Может, и само понятие счастья — утешительная, сентиментальная выдумка, и никогда его, как реальной категории, не было и нет, а есть только жизнь с извечным движением, противоречиями, борьбой и достижением цели. И опять-таки только для того, чтобы появилась новая. Философы таких вопросов всерьез не обсуждают, а поэты это самое счастье так измельчили и изжевали, так разменяли на медные пятаки, что и говорить о нем полным голосом неудобно. Полюбил — счастье, кашу с маслом съел — счастье, гриб в лесу нашел — счастье…
Угревшись, мы уже и дремать начинали под такие и подобные мысли — звездная ночь в окружении лесов и полей всегда вырывает из обычного, заставляет посмотреть и в себя поглубже, и вокруг пошире, — уже мы начинали дремать, когда за леском, в той стороне, что к лугу, послышалось жужжание. Белобородов приподнялся, вслушиваясь, закурил снова и встал:
— Заполните разрыв, я пошел.
— Куда бы это?
— Там скважину бурят. Ищут пустоты для газохранилища, а может, и еще что. Геологи.
— Тебе-то какое до них дело? У них центральное подчинение. Пошлют куда следует, без права обжалования, — предостерег Прибылов.
— Лозунг «моя хата с краю» нам от дедов достался, да где-то потерялся. У них, полагаю, тоже. Добывайте себе по хорошему ревматизму и не беспокойтесь…
Часа полтора мы спали. Потом пришлось бегать, выкидывая повыше ноги, чтобы не запутаться в вереске. И самое досадное притом было, что на вереск уже села ледяная, почти белая роса и резиновые сапоги от нее начинали блестеть, а колени мерзнуть до покалывания. Шел первый час, самая глухая пора ночи. Спал ветер, спали, беззвучно темнея вокруг, ели, ни одна птица не подавала голоса. Только туман, сильно поплотневший, синеватый, словно возвращающийся неведомо почему дым костра, наплывал теперь снизу от луга, смывал край поляны. Прибылов, почертыхавшись и позавидовав жителям Гонолулу, где он никогда не был и вряд ли побывает, выдвинул идею, что нечего спать каждому на своей персональной хвое, надо обобществлять, а то много тепла зря расходуется. Идею, заехав раза два в учебник физики, приняли, хвою сдвинули, соорудили еще прикрытие из пальто и плащей. Стало теплее, но спать уже расхотелось.