— Непостижимая жизнь у наших секретарей райкомов, — посочувствовал Прибылов, лежа на спине, лицом к звездам. — Район у него чуть не с Данию, только без парламента, короля и герба, сам себе он и философ, и пропагандист, и экономист, и строитель, и агроном. Наука там пока обобщает, а ему сегодня надо, ждать некогда. С какого воза что ни упало, за все с него спросится: «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!» Пресса на комплименты ему скупа, все больше сатирой язвит. Литераторы на нем за грехи высокого начальства высыпаются. Культ начали развенчивать — он первый в глаза народу гляди, отвечай, как перед судом, — чему учил, о чем думал? А писатели его по голове, по голове — вот он, главный догматик, карьерист, зажимщик критики, нарушитель законности. Тут — повесть, там — рассказ, в театре — драма. А он, что день, выходи на народ, выкручивайся! Отдувайся своими боками! И огрызается он, объясняет, просвещает, улаживает «противоречия эпохи», а ко всему тому носится как угорелый в своем газике, в сугробах стынет, в прорвах барахтается. И смотри ты, ничего, жив и дерзает к тому же… Нет, честное слово, железное племя какое-то, двужильное. Овечкин, по-моему, сказал, что памятник бы поставить безымянному секретарю райкома, — верно, но не поставим. Нет, не поставим, а стукнем еще за что-либо…
— Что-то уж очень высокопарно получается, — сказал преподаватель техникума. — Белобородову — памятник, эк хватил!
— Шаблонно излагаю, сумбурно — может быть, — согласился Прибылов. — Таковыми изъянами грешим, поскольку за жизнью не поспеваем… Да и черт за ней поспеет, когда она гонит без передышки. Мой дед за всю жизнь в губернский город всего два раза ездил, а какая она с виду, Москва, например, ему и во сне присниться не могло. Думал поди, что много деревянных барских домов вместе составлено, только и всего. А нас газеты, радио, телевидение, техника, наука, политика в Мировой океан вынесли, шумит, качает, бросает, тащит… Тут поспеешь! А насчет высокопарности — не имеет значения, важна истина.
— Не все и секретари райкомов одинаковы.
— А как же, не все! Один мой знакомый редактор районной газеты в свое время купил узкие брюки, да и пошел в них на службу. Так его на бюро хотели прорабатывать, тем и спасся, что чек из ГУМа показал. Решили: раз ГУМ продает, значит, советской властью дозволено. Такие дуболомы и на пороге коммунизма могут лозунг выкинуть — назад, к порткам и лаптям, да еще национальную базу подведут и патриотизм ко всему тому пристегнут… Нет, не все. И надо спокойненько понять, что пока иначе и быть не может, что такова противоречивость жизни, что одни вперед рвутся, аж брючины ветром вокруг ног завиваются, а другие таланта не имеют, на чем набьют руку попервоначалу, то и тянут — вчера солому таскал, чтобы хату крыть, завтра же с ней и на пожар, поскольку к этому привык и другого не знает… Не все! Но вот поговори с Белобородовым о литературе, искусстве, новинках техники — он тебе покажет! У него, может, и сейчас в пальто книжка припасена. Ловили мы с ним как-то рыбу летом — равнопламенный денек такой, зеленым и синим осиян весь. И рыба ничего ведет себя, нормально. А я к нему подхожу и вижу — поплавка нет, леска в куст идет, окунек, что ли, затянул. А он, Белобородов, этот самый Сергей Семенович, спиной дуб подпер, шляпа на нос — книгу читает. Что? «Ярмарку тщеславия» Теккерея. Где он — тот Теккерей, и где он — этот район… Да, «плохая нам досталась доля, немногие вернулись с поля». Не война бы, не международная накаленность эта, какое блестящее племя получилось бы, а? Теперь — что, теперь оно поредело, да и затуркано, придавлено заботами. Медведь на плечи сел… А молодые не понимают.
— Историю втолковываем плохо, — сказал преподаватель техникума. Растрепанный, с черными спутанными волосами, с красноватыми отсветами от огня в больших черных глазах, он грел руки над костром, подбрасывая туда хвою, на которой спал, и был похож на пророка в момент откровения. — На историю времени мало выделено.