— Да где она у нас вообще, история? — не согласился Прибылов. — Мы ее каждые пять лет наново переписываем, нынче — так, завтра — этак. Тут не то что молодых воспитывать — сами запутались. Были вот такие-то и такие-то события, сам их видел, участвовал в них, а поглядишь в историю — выходит, что и не было их вовсе. Мираж, сон привиделся. Хочется самого себя ощупать — человек ты или фикция, а?
Прибылов поднялся, согнувшись над костерком, прикурил — на мгновение выступило из темноты красное от света, с мохнатыми белесыми бровями лицо, будто наспех, грубо вырезанное неискусным мастером из сырой ольхи, — затем ткнул огненной точкой сигареты в темноту:
— А стыдиться прошлого нам нечего, какое государство отгрохали. И каждого третьего человека на планете в социализм привели. Без нас — не было бы, на нашем горбу везено, нашей кровью полито. Чего ж стыдиться?..
Еле заметно стало зеленеть небо на востоке — не во весь горизонт, а низко еще, над самыми вершинами елей. Подали голос птицы. С вечера думалось, что мы вовсе одни тут, в ельнике, а теперь оказывалось, что вокруг полно всяких других жителей. На выходе полянки к лугу, в почти белых от росы кустах, застрекотала, затараторила сорока.
— Оповещает, что идет кто-то, — сказал преподаватель. — Лесная стража…
Вернулся Белобородов, потянулся, поинтересовался:
— Здорово застыли тут?
— Ничего. Побалакали. А у тебя что?
— Хорошо, что пошел… Там, на буровой, продукты вышли. На базу ткнулись вчера — переучет… Пришло в голову какому-то олуху перед праздниками проконтролироваться, а ребята чуть на бобах не остались.
— Ругаются, что ли?
— На чем свет стоит. Сверху донизу скребок пускают, с анекдотами и матерком. Завбазой опростоволосился — мировая революция в ответе…
Дожевал бутерброд, вздохнул:
— А все-таки зря я поехал.
— Да перестань ты скулить! — разозлился Прибылов, словно не он только что пел дифирамбы Белобородову. — Приехал так приехал, и душу не мути. Проклятая старорусская интеллигентщина — во всем сомневаться. Да и чем горю поможешь, машина-то ушла, а? Не на чем ехать.
— В селе тут поблизости телефон есть, у шофера дома тоже. Связуешь?
— А до села километра три.
— До луны триста тысяч, и то собираются.
— В ракете сидя, не на своих двоих.
— На своих двоих тоже хаживать надо, а то, по законам естественной целесообразности, истончатся конечности, вроде лучинок станут. В головоногих превратимся, как марсиане у Герберта Уэллса. Представь себе Прибылова в шестом или седьмом колене — одна черепная коробка, обтянутая кожей, а ее робот в колясочке возит… Картина?
Быстро, споро светало. Вершины елей, прежде как бы обугленные, наливались темной, с просверками, зеленью, стволы начали коричневеть, роса, до того почти белая, приобрела синеватую прозрачность, вспыхнула искорками. Туман на лугу приподнялся, отрешился от первой ярко-зеленой травы, и стала видна речка с куртинами лозняка, за ней глинистый обрыв и еще дальше березовая роща, белокипенная понизу и дымчатая в верхах. Лицо Белобородова, свежее и уже загорелое, с мясистым ширококрылым носом, не выражало ни усталости, ни огорчения. Обведя еще раз глазами поляну, словно пытаясь покрепче втиснуть ее в память и унести с собой, он удовлетворенно усмехнулся, встал:
— Хорошая все же была ночь… Освежающая! Так я двинул. Удочки привезете…
И ушел.
Прибылов выругался:
— Сто раз давал себе зарок не связываться с ним — вечно его заносит куда-то, вечно компанию ломает. Ну разве тут отдых получается? Сплошная политическая дискуссия, обыкновенное жжение нервов. Этого у меня и на работе в достатке… А тянет к нему. Может, у меня, как говорят американцы, комплекс неполноценности, ищу возмещения, а? Термины-то какие идиотские…
— Может, и комплекс! — засмеялся преподаватель. — Разберись и доложи.
— Ну, ну… Нет, правда, не поеду я с ним больше. И вообще ни с кем не поеду. Один убегать буду — у костерка посижу без помех, над омутком. Даже врачи говорят, что тишина нервы лечит, здоровья прибавляет. А с вами какая тишина? Табор, клуб…
— Поедешь, — засмеялся преподаватель. — И с ним, и с нами. Это кажется только, что кругом простор и всяк сам по себе решать волен, на самом деле все в одном лукошке сидим.
— Почему в лукошке? Цыплята, что ли?
— Ну, в лодке, на корабле, в ракете… Главное — не выскочишь, некуда выскочить друг от друга… Так что поедешь, а потом к случаю еще и в газете прорабатывать будешь. Ведь будешь?