— Буду. И я вас, и вы меня. Нет, что ли?
— Почему же нет? Тоже не икона.
— Вот именно… А может, уже на речку пойдем, ушицу добывать? После спокойной ночи с задушевной беседой, а?..
1966
ТУДА МОЛОДЫХ
Полдень. Холодно, да еще и ветерок сипит по бурым вихоркам камыша, торчащего надо льдом, прибавляет ознобности и унылости. Кулиски лозы у берега протоки, широкой горловиной входящей в реку, сизы до синеватости, окостенели, и даже не верится, что они были когда-то или могут быть зелеными. Дальше к горизонту смутно обозначается лесок, словно бы нарисованный разбавленными фиолетовыми чернилами. Все вокруг, куда ни глянь, озябло, застыло, не двинется, не шелохнется, не подаст голоса. Только два рыбака в мучнисто запорошенных брезентовых балахонах поверх полушубков копошатся на льду. Но клева нет и нет, и тогда, оставив удочки в лунках, они сдвигают свои ящики, ко дну которых прибиты самодельные алюминиевые полозья — для облегчения транспортировки, концы-то по снегам приходится оттаптывать немалые, — и садятся перекусить, выложив на мятую газету холодные как лед огурцы и бутерброды. При этом один из них достает четвертинку с зеленоватым отливом, нацелившись бурым от никотина пальцем, отливает ровно половину в прозрачную пластмассовую стопку, глядя, как падают и плавятся в ней снежинки, предлагает другому:
— Погреешься, может, а? Снимешь епитимью-то?
— Не сниму. Четвертый год не касаюсь. И не простужаюсь, и в желудке не сосет. Перестало.
— А на Севере, говорят, спирт выдают специально.
— Там другое дело… Там железо на морозе ломается, рыбу сырой едят. Наскоблят ножом, присолят — и пошла.
— Север — он, брат, того. Там — дела!
— Богатющие дела! Алмазы, к примеру… Ты алмазы видел в живой натуральности?
— Снег, пишут, на них при солнце похож — эти видел. И еще которыми стекло режут…
— Многое мы в жизни недобрали.
— Не пересчитать.
— А я так думаю — глядят американцы на наш Север, и только слюнки у них, слюнки…
— Ничего, и на Севере сами управимся.
— Нам куда на Север, пенсия на носу. Туда молодых надо, в разлете сил. А мы тут дорожку свою дотаптывать будем, с передыхом над лункой и омутком.
— Я-то уж и на рыбалку не скоро вырвусь. Срочный заказ.
— На бульдозеры?
— Ага. Для Африки.
— Себе бы подбавить. После снегу дороги чистить.
— Надо. И помогать, и торговать тоже. На своей кочке куличком много не высвистишь.
— А благодать там, в Африке! В смысле климата, конечно. От всяких там ревматизмов отпариться.
— Наши, кто попадает, мучаются. Жара досаждает. И комары еще всякие, и крокодилы тоже.
— В новом сапоге, пока не привыкнешь, всегда пальцы щемит.
— Да нам и куда в ту Африку? Туда молодых надо. Мы, главное, дорогу им дали. А у нас уже, что ни говори, болты шатаются, шестеренки оббились.
— Одна война чего стоила.
— Две. На гражданке воевать не пришлось по младости, а на голодухе пухли. И тифозная вошь с тыла напирала.
— Ну, зато фашистам дали. Собственноручно.
— Оно и сами синяки поносили.
— Поносили.
— А теперь, если что, молодым заступать.
— Теперь молодым…
Покончив с бутербродами, принимаются за чай из термоса. Заварен он густо, до черноты, что и считается у рыбаков признаком хорошего вкуса. И стопроцентно одобряется тем, не потребляющим водки, у которого бульдозеры для Африки становятся поперек будущей рыбалки.
— Нет, что про водку ни говори, а настоящий напиток — чай.
— Да, уж он согревает.
— И тонизирует.
— И тонизирует.
— Раньше говорили — на сердце ударяет и цвет лица портит. А теперь все наоборот.
— Наукой дошли.
— Наукой.
— А спиртное — оно ничего, ничего, а потом хуже знобит.
— Да уж известно… По опыту.
Попив чайку и пригорнув газетой оставшуюся закуску, — чтобы газету не унесло, ее придавливают пешней, — обходят лунки — не клюнуло ли за это время? Но поплавки в лунках, прихваченных тонкой пленкой льда, словно больные глаза, в которых ничего не отражается, стоят неподвижно, и вокруг них уже начинают образовываться тоненькие венчики снежной пудры. Вернувшись, рыбаки снова усаживаются на ящики, высказывая соображения на тот счет, что небо и вовсе заволакивает, уже и солнце совсем перестало обозначаться через облака, что все приметы к дурной погоде и рыба не пойдет. Потом тот, у которого пенсия на носу, с четвертинкой, плещущей в кармане, лезет под газету за бутербродами: