— Дожуем, что ли?
— Все одно делать нечего.
— И змея своего я заодно добью.
— Добей. Чего уж!
— Чтобы потом и не отвлекаться.
— Конечно. Ловить так ловить.
— И опять-таки привези я ее домой — кто поверит?
— Никто. Чего не бывает, того не бывает. И анекдот такой есть… Собрались рыбачки у костра, ушицу похлебали, возблагодушествовали, а спать рано. Вот и решили соревнование устроить — кто кого переврет? Один и говорит: «Ловлю по жаре, среди бела дня. Взялся пескарь. Тащу — окунь садится. Тащу — окуня щука хватает. Тащу — на щуку сом накидывается. А леска ноль пятнадцать, восемьсот граммов держит. Вытаскиваю. Взвешиваю. Три пуда!»
Рыбачки глазом не моргнули, согласились: «Бывает».
Другой говорит: «В нашей реке осетров отроду не водилось, а я поймал. Весил тридцать шесть килограммов, а черной икры я из него выбрал пятьдесят два».
Переглянулись рыбаки, решили: «Бывает».
Третий говорит: «Были мы летом на рыбалке. В полдень обедать сели. Закуску приготовили, водку открыли, а тут — дождь. Что делать? Закуску мы съели, ей дождь нипочем, а водку закупорили и домой повезли».
Этому рыбачки и кончить не дали как следует, всполошились: «Врешь, не бывает!»
— Я и говорю… Хотя чай, конечно, лучше.
— Спору нет. Согревает.
— И тонизирует.
— И тонизирует.
— А чаю больше нет. Маловат термос-то.
— Маловат.
Когда четвертинка опорожняется совсем, ее топят в лунке, сосредоточенно смотрят, как, пристроенная боком, заглатывает она узким горлышком темноватую, настоянную на торфяниках воду. А когда лунка и пузырить перестает, разбредаются, на этот раз совсем, к своим удочкам, увозя за собой ящики на алюминиевых полозьях. Становится все холоднее, все унылее сипит в голом лозняке ветер, гонит тонкую пыль, и задубелые балахоны совсем сливаются с постепенно меркнущим светом, и в воображении рыбаков смутно прорисовывается то Север, где от мороза ломается железо и где едят сырую рыбу, то Африка, где хорошо пропаривает от ревматизма, но туда нужны молодые, в разлете сил, а им на сегодня хватит и того, что надо еще брести по снежной целине до станции и тащить по сыпучим сугробам пешни и ящики на алюминиевых полозьях…
1966
ПОЧЕМУ БРЯНСКИХ МУЖИКОВ В РАЙ НЕ БЕРУТ
Побаску эту наш сосед рассказывал, низкорослый, чернявый мужик с вислым носом. Ничего приметного за ним не помню, кроме того, что не мог — а это, по сельским понятиям, ни в какие ворота не лезет, — не мог коровьего масла есть. Говорил — тошнит, мол, и «подкатывает». Думали — выхваляется: в кувшин со щами, что баба на покос принесла, тайком малость подложили — нет, все правильно, выворачивает мужика. Значит — болезнь.
В тот день с утра, пока она в росе, мы на сенокосе траву подваливали. После завтрака мужикам передышка, бабам — ряды разбивать. К вечеру вчерашнюю кошенину гребли, копнили, перед закатом к уже выложенным одоньям свозить стали. Но стогов класть не начали, не успели — летний день длинен, а и ему конец есть. Поужинав, у костра малость за куревом попридержались. Тут и рассказ завязался.
— Спину ломит, — пожаловался Афанас Кузовлев. — Как перепиливает кто. Хоть живьем в могилу.
— В могиле належимся, — вздохнул кто-то. — Стар ли, мал — все к сроку там будем.
— А может, в рай возьмут? На даровщинку жиры нагонять?
— В рай не надейся, — сказал наш сосед. — Туда наших брянских мужиков не принимают. От ворот поворот на свой огород.
— У бога теленка мы съели, что ль?
— Съели не съели, а указ такой насчет наших отдан. Не потрафил один-то наш богу.
— Это как же так?
— Да вот так уж… Из Козловки такой мямлистый землячок сыскался. Давно это было, не по нашей памяти дела. Помер, значит, сердяга, глаза склеил и лапти врозь. Обмыли его, отплакали, на погост снесли, помянули — все чином. А как был он мужик трудовой, незлобивый, в церкви, сколько попами положено, выстаивал, то и определили его после смерти в рай, билет на дорогу выдали. Ну, сколько шел да ехал — не знаю, а достиг. Предстал перед богом. Тот его спрашивает: чей, мол, откуда? Отвечает: так, дескать, и так, Орловской губернии, Брянского уезда, из села Козловки крестьянин. И от страха у него не только зипун латаный, а и лапти дрожжи продают. Ну, поглядел бог, восчувствовал и говорит: «Помаялся ты, видать, на земле, помыкался. Что солнцем тебя пекло, что дождем секло, что земли ты переворотил, что сена накосил — ни перемерять, ни пересчитать. А раз ко всему тому и себя соблюл, то живи ты теперь у меня в раю, ешь в саду яблоки от пуза, пей райскую воду сколько влезет».