Засыпает он, добравшись ли домой, плюхнув ли по лету куда ни попало на улице или огороде, сразу и снов никаких не видит. Даже не верит, что есть такая штука — сны.
Ероха же всегда с места происшествия смирно идет домой и ложится в постель, если зимой, или, если тепло, забирается на чердак, засыпанный сухим осенним листом из сада. Лист старый, пылит нещадно при каждом движении, но мягок, приятно греет и дает еще какой-то особый запах — то ли перележалого, с гнильцой, яблока, то ли болотного сена. Приткнувшись, подтолкав изголовье, Ероха закрывает глаза, и на дремности перед ним долго плывут приятные видения. Вот выпросит он у кого-нибудь бредень, хотя ясно, что бредень — снасть запрещенная и никто его не даст, — выпросит бредень, наловит с Тимохой в Кругловой луже мешок карасей, жирных, по килограмму, выручит на свою долю рублей сорок, купит новые ботинки и кепку, а на какой ни есть остаток можно недели две выпивать без попреков от жены. Или дадут ему вместо сдачи, когда покупает сигареты, лотерейный билет, и выиграет он машину «Москвич». Почему нет? Другие выигрывают же! Вон и тракторист с зареченской бригады «Москвич» выиграл, только ума не хватило деньгами взять, гоняет по тамошним пескам… Барин нашелся! Он-то, Ероха, востребует деньги, и достанет по блату шиферу на сарай, жене в удовольствие, и еще пристроит к хате большую веранду, кругом стекло, и забор с улицы покрасит, а чего останется — на выпивку пойдет, месяца на три хватит…
На селе Тимоху и Ероху знают вдоль и поперек, до подкожности, уже не то чтобы советовать, но и смеяться перестали над ними. И вот совсем недавно прошел слух, что они поссорились: кто-то, видно в острастку, сказал Тимохе, будто в прокуратуре лежит на Ероху заявление, — мол, работает плохо, пьет несуразно и вообще «подпадает под статью». Испитое, бедненькое, в щепоть взять, воображение Тимохи сработало в смысле самообережения. Он сказал Ерохе напрямик, безо всяких воланов:
— Это вот последний раз нюхаюсь с тобой… Потому — под закон ты подпадаешь, пятнадцать суток отвалят, так еще бога моли. А мне ввиваться в твою веревочку никак нельзя, мне за такие дела могут пензию скоротить… Соображаешь, голова?
На что Ероха будто бы только и ответил:
— Ага…
Надолго ли, нет ли разлад — видно будет, скорее всего — страхи пройдут и все потянется по набитой дорожке. Но на селе, если кого хотят изругать, обвинить в запивошестве и полной скудости всякого разумения, объединяют два этих имени в одно, ставшее нарицательным и крайне обидным:
«Ероха-Тимоха!..»
1969
ПЧЕЛИНАЯ ПАСТУШКА
Большой кусок поля, весь розово-белый, словно его залили густыми сливками, одной стороной забирает на пологий холм, а другой падает к самым логам, где по откосам буйно, в нестесненности, кудрявятся молоденькие березки и орешник. Ощущение непередаваемой чистоты и свежести исходит от этого белого простора. А еще стоит над ним тихий, но непрерывный живой шелест, ровное и негромкое гудение — работают пчелы… Это цветет гречиха! Узкая полевая дорога, малоезженая и потому поросшая травой, отделяет ее ото ржи, уже посветлевшей, склоняющей колосья.
А над всем этим, над гречихой и рожью, над березками и орешником, словно дыхание самого белесого, истомленного жарой неба, неровными порывами мечется теплый ветер, рождает мелкую, в завитушках, рябь. И так хорошо, светло и тревожно в этом поле, что кажется, шел бы и шел вот так, не уставая дивиться щедрости и изобилию жизни.
Оставив возле озера своих приятелей, я, в велосипедных брюках, в клетчатой рубашке и кепке, в тапочках на босу ногу, пробираюсь к селу, которое едва виднеется невдалеке, — над вершинками молодой, набирающей силу рощицы всплывают только самые гребни крыш да зеленым дымом клубятся ракиты. И на углу поля замечаю девчонку лет одиннадцати, голубоглазую, загорелую — даже нос лупится, — с поцарапанными ногами. Стоит на меже у гречихи, лозовым прутиком похлестывает по кашкам и ромашкам.
— Здравствуй! — говорю.
— Здра-а-вствуйте! — тонким голоском тянет она.
— Магазин в селе работает?
— Рабо-о-тает…
— А ты что тут бродишь?
— Я не брожу…
— Ну, пробавляешься…
— Я и не пробавляюсь. Я пчел караулю.