В ТОМ МОЕМ СЕЛЕ
АИСТЫ
С изначальных лет, с первой памяти небольшой, но неизменно волнующей частицей моей жизни были аисты. Серьезные, чем-то таинственные птицы, всегда при человеке, а все на обособлении. Живут при дворах, но во двор не слетают, ни с какой домашней живностью не панибратствуют, к хозяевам не подходят и тем более корма не берут. Иногда недвижно подолгу стоят на одной ноге, смотрят куда-то, чуждые окружающему, отрешенные.
У нас в селе их всегда было четыре или пять пар, с гнездами на старых тележных колесах, да еще две за рекой — одна у самого парома облюбовавшая высоченный усыхающий вяз с выгоревшим дуплом, другая на одном из дубов, оставшихся от когда-то густой рощи напротив меловой кручи. Их сухой пулеметный клекот я всегда слышал первым, просыпаясь летним утром на сеновале, он же, этот клекот, вместе с усталым мыком коров, возвращавшихся с выгона, провожал заходящее солнце, красноватое от пыли, по мере осадки к лесистым холмам все более напоминавшее тлеющую копну сена.
Сельский, мир по тому времени, хоть было это вроде и совсем недавно, рукой подать, не знал ни перестука тракторов, ни гуда автомобильных моторов, ни стрекота пропеллеров, ни орудийных хлопков реактивных самолетов, переходящих звуковой барьер. Его музыкальные мелодии слагались из щебета ласточек и пересвиста других птиц по садам и конопляникам, визга плохо смазанной телеги, ржания жеребенка, перепелиного боя, коростелиного скрипа да еще нехитрого наигрыша гармоники и хороводных песен по воскресеньям. Все это происходило вместе и порознь, перетекало одно в другое, сплеталось в затейливые узоры. Но клекот аистов, резкий, костяной, как бы обосабливался ото всего, существовал сам по себе: «Тррр! та-та-та-трр!» Будто из какого-то другого мира.
Самих аистов, белогрудых, в черных жилетах, голенастых и степенных, в одиночку и парами можно было встретить повсюду — на верхушках ракит и лип в селе, у реки неподалеку от барахтающихся с визгом ребятишек, у какого-нибудь заросшего камышами озерка или протоки, даже на опушке леса. Они хозяйничали, где хотели, по всей округе, и потому, что заметны издалека, всегда казалось, что их у нас больше, чем на самом деле. А притом, что жили безбоязненно и от людей обособленно, были окружены они всякими легендами и поверьями. Бабка моего соседа и приятеля Леньки Круглова, обрюзгшая, болевшая водянкой, но дотошно следившая за нами, поучала:
— Черногузов, пострелы, не чепайте! Батьке скажу — вожжами ума вложит.
Черногузами она, как все на деревне, кроме учительницы и попа, называла аистов, пара которых как раз жила на огромной липе возле Ленькина сарая. Ленька же, которому шел десятый год, тощий, белоголовый, непоседа и выдумщик, всякий раз при таких поучениях спрашивал: «Почему не чепать?» И тогда бабка неторопливо, с таинственными недомолвками, повествовала, что в Чертовичах один забубенный мужик спьяну полез посчитать, сколько черногузят вывелось, так черногузы его голову поклевали, чуть глаз не лишили, а в грозу принесли головешку от подожженного молнией дерева да хату и спалили; в Мякишеве непутевые ребята кидали в гнездо палками, так они, черногузы, из леса принесли и полный двор змей напустили. Утром встали — а ни воды зачерпнуть, ни коров в стадо выгнать, навостряют головы, шипят. А кто их, черногузов, не трогает, тому двору счастье приносят и от разного лиха оберегают.
— Божья птица! — крестилась бабка. — За добро добром…
Между тем шли первые годы революции, и разной было хвачено беды, и всяческих наслушались мы страшных историй, и видели повешенных сельсоветчиков — банды редели, но еще не перевелись, — и пережили засушливое, грозившее лютым голодом лето, когда в поле три раза делали крестный ход с хоругвями, молитвами и причитаниями, а дождя от того хоть бы капля. Так что, перехлестнутые водоворотом каждодневной жизни, старые сказки да побаски не то чтобы уже и разрушились, но как-то потускнели, поблекли и не взвинчивали воображения. Даже мы с Ленькой, ночуя на сеновале, решили самолично проверить бабкины россказни про Змея-Горыныча, который, по ее утверждению, каждую неделю прилетал на село.