— Не, я приглядывался — промеж них одна волчатая есть. Такие без голосу за лытки хватают, а то, бывает, за горло держат.
И еще одно порождало споры — как это будет называться? Сельских садов у нас по пальцам счесть, да и маленькие они — яблоки и груши лакомство, а не еда, земля в огородах под картошку, огурцы, коноплю нужна. Забирались ребята и в такие, но редко, в отместку хозяевам за скупость или сварливость, и называлось это не воровством, а баловством. На барский в ненастные ночи делались набеги поосновательнее, — договорившись у костра в ночном на лугах, большими ватагами одолевали вброд реку, распределяли обязанности — кому на страже стоять, кому сторожей отвлекать, кому яблони трясти и добычу нести. Считалось, что тут от века сам бог велел, и называлось это не воровством, не баловством, а удальством. А вот как теперь при артельном считать? Сад всем селом внаем сдали? Сдали. Деньги за то получили и разделили? Получили и разделили — какие ни деньги, а в каждый двор. Выходит — дело мирское, а против мира сунься, тут и порку можно заработать, и, чего доброго, батьку в суд потянут. Да и понятие артели было для нас очень значимо, — сходясь по всесогласию, артельно плотничали, валили и вывозили лес, косили луга, отходничали. И уж кто артельным порядкам становился поперек, тому до гроба не простят — и ославят, и на задворках ото всех оставят.
Так, сбитые новым порядком с привычных сельских представлений, в сад мы и не залезли, не попробовали медовой груши. Пошли только после того, как яблоки собрали и вывезли. Артельщики, видно, были дотошнее барина, огребли все, даже падалицу подобрали. Нам, мальчишкам, остались те одинокие невзрачные яблочки и грушки, которые выросли в самой гущине и мало чем отличимы от листьев. Да и то хорошо, прибыток даровой, вольный.
Главное же, и занятие не на один день — ходить, задрав голову, обыскивать каждую ветку, лезть, когда не сбивается палкой, в гущину кроны, обдирая о шершавую кору босые ноги. Близкая осень уже выплескивает с порывами ветра ощутимую прохладу, похожую на ключевую воду, сквозь жесткие усыхающие листья сияет чистое и спокойное, отполыхавшее грозами небо, густо пахнет полынью и мятой, в солнечном луче на вишнях, словно чьи-то веселые и дразнящие глаза, отсвечивают красным и желтым натеки клея. И к тому, взлаивая и повизгивая от беспричинной радости, носится меж нами чей-то щенок, рыжиной похожий на лисенка, цепляется с нарочитым порыкиванием за ряднинные штаны, норовит лизнуть в нос и щеку. Вопреки общепринятому представлению, собак у нас на селе держали мало — красть нечего, а если кормить, так лучше поросенка или овцу, — и этот рыжий приблуд был как бы дополнительным подарком к празднику раздолья и бесплатных лакомств.
— Аа-ав! И-и-и! — катится по тихо шелестящему саду, аукается в логу, и оттого вокруг как будто больше жизни, летнего тепла и света.
Через два или три дня, обшарив весь сад до последних закоулков, так что, если бы и по четыре глаза было у каждого, делать там больше нечего, вышли мы на тот край его, что обрывался горой, довольно круто падавшей к реке. Здесь стояло с полдесятка лип, старых, высоченных, с необхватными дуплистыми стволами. Помнили они, наверное, еще наших прадедов, мы дивились их могучести, пытались палками отколупывать толстую растресканную кору, которую столько десятилетий палило солнце, секли дожди и снега. Вдруг Борька насторожился, подмигнув нам, приложился ухом к стволу, сказал:
— Жудит!
— Чего? — не поняли мы.
— В середке жудит чего-то.
Было нас, ребятишек, около десятка, кто побольше, кто поменьше, и все мы облепили огромный ствол со всех сторон, прикладываясь одним ухом и зажимая ладонью другое, слушали. Внутри ствола и правда слышалось басовитое жужжание.
— Пчелы! — восторженно возгласил Борька. — И мед у них там на зиму припасен. Вот бы спробовать.
— Палкой посунь, — посоветовал кто-то из мальчишек. — Или рукой. Прилипнет.
— Глума! — хмыкнул Борька, намекая на овечью привычку крутиться перед открытыми воротами. — Ну, посуну, а оттуда рой ка-ак шикнет, ка-ак начнет жигалить.
— Дак не доставать, что ли? Жалко.
— Дымом накурить надобно. Как на пасеке. Тогда пчела уходит и не трогает.
— Спичек нету.
Спичек и правда ни у кого из нас не было. Да и на селе редко у кого могли найтись, перестали в лавку завозить. Хозяйки, если уж у себя не сберегли в золе на загнетке, одолжались углями друг у друга, так что от одной спички полсела огнем разживалось.
— А я счас принесу, — сказал мальчишка лет двенадцати.
— Так тебе и дадут.