— Ну, спросил бы, — укорительно поясняла она, — разве отказала бы? На моем веку, когда молодой была, с барином по осени менялись: мы ему два ведра картошки, он — ведро яблок. На потолок в солому клали, чтобы к рождеству ребятишкам гостинец. Так я ему не барыня, мне мена — тьфу! — спроси по-хорошему да бери на здоровье. А нахальствовать зачем? Добро б мальчишка какой.
— Мальчишки теперь по садам не лазят, — уточнила та, что помоложе. — Это соседу твоему бутылка свет застит, не то что яблоню или малину, прута на участке не воткнул. У других же вон кругом свои сады. Да в этом году и урожай такой, что незнамо куда девать. Коров яблоками подкармливаем, в соседнем совхозе в силос валят, картофельная ботва-то да трава к осени пожухли, а с такой прибавкой и ладно выходит.
В самом деле, в восемьдесят первом году яблони уродились небывало, на иных ветках пепин-шафран обвисал кистями, как виноград. Заготовители затоварились сразу, ни в другие места не перевезти — машины на уборке картошки позарез нужны, ни сложить куда — и так все забито, ни переработать — консервные заводики наперечет, сушилок нет. Наезжали из города люди на своих машинах, отборно по десять копеек за килограмм брали сколько надо, одно и условие — сам собирай. А потом и они перестали, пришлось махнуть рукой — пропадай пропадом, навалило в один год за три. Земля во многих садах и под снег пошла красной и золотой от падалицы, и на ветках, потерявших всю листву, даже в декабре еще висели уже мерзлые, но со стороны как бы вовсе свежие апорты, шафраны, антоновки, чему и глаз не верил — все мерещилось, что прилетела и налипла на ветки стая снегирей.
Под тихим снегопадом, благодатно утеплявшим округу, глядел я на это и думал — нам бы с Борькой по детству хоть бы малость от такого богатства. Какой бы праздник вышел! Но Борьки давно нет на свете, другие, позлее шершней, насекомые наскочили на него летом сорок второго — пулеметная очередь на опушке Брянского леса. Это за рекой и лугом, на песчаном взборье, и никакие яблоки к его могиле не докатятся, и даже не разглядеть их оттуда в мареве нынешних сельских садов. Гибель его отболела и у меня, и у родственников, только память наводит свои мосты в прошлое, но висит перед каждым запретный знак — ни на машине проехать, ни пешком пройти.
ГРЕЧНЕВАЯ КАША
Почему вспомнилась история эта, почему от нее грустновато и тревожно малость — об этом после. А сейчас о сути и начале.
В тот год стояла три недели жара при суховее, и на селе жизнь шла в какой-то угнетенности. Реже сидели перед закатом старики на завалинках, да и разговоры шли не во вкус, реже пели девки, пестроцветно табунясь на бревнах у околицы, — собирался Семен Поливин для новой хаты сруб ладить, да, как говорили, «в кармане вошь на аркане», и хочется, а не на что. Опасались пожаров — печки и летом топить надо, щи варить да хлебы печь, а соломенная поветь и от одной искорки полыхнуть может. Роднички у речки, из которых брали воду на питье, сочились все скупее: ведро нацедил, другого подожди. Устроили крестный ход с хоругвями, у росстаней на коленях стояли, молились о ниспослании, — что было, то осталось. Батюшка в пропыленном одеянии, по давности пребывания на селе и сам омужичившийся, не утешал, тыкал темным перстом — сам в огороде тоже копался — в белесое небо:
— Прогневили заступника…
Густой обжигающий ветер дул непрерывно, ровно, почти не отпуская, клонил ветки деревьев, высасывал сок из листьев и трав. Ночью небо тоже было дымным, звезды мерцали слабо, как сквозь кисею. С вечера ли, перед рассветом ли проведешь ладонью по траве — ни росинки. Крапива и лопухи у плетней обомшели, обмучнились. К полудню, когда ветер усиливался особенно, дороги начинали куриться бурым прахом, дали становились мглистыми, растуманивались.
И как раз наступила пора пахать под гречиху, которую мы сеяли у самого дальнего конца наделов, по глинистому склону холма. Гречка к срокам строга, за небрежение кукиш кажет. Мать, расталкивая меня, сонного, до восхода солнца, укладывала в лыковую кошелку хлеб, кусочек желтоватого сала, ставила кувшин со щами, обмотанный поверх чистой тряпицей, наставляла:
— Коня-то не прибей, земля вон как закалянела.
— Ладно.
— Ладнают мертвого к стенке… На других поглядывай, — как люди, так и ты.
— Ладно.
— Паралик ее побей, эту погоду! А может, и совсем не ковыряться? Дак опять же хоть один мешок — все легче до новины тянуть… Гречневая-то каша сильная, наравне с хлебом идет.