— Оборони бог.
Действовали артельно, сбивались изначально под церковь на краю села, кто чуть пораньше, кто попозже, оттуда поездом подвод в тридцать спускались под гору на речку. Убывала вода, как всегда по сухой зиме, лед под тяжестью проседал, стрелял, покрякивал. Кони бежали налегке, мотались обындевевшие гривы, чмокали, брызгали ледяной крошкой подковы, повизгивали полозья. Свет в сером облачном небе еще не занимался, на обрывистых берегах смутно маячили опорошенные снегом лозняки и кудлатые дубки. Подвязав к головкам саней вожжи — лошади сами знали дело, — мужики по двое, по трое табунились на розвальнях, занимались балачками.
— Малиновским подвалило, лес убьют, а земля им отойдет. Взодрать — просо уродит обломно.
— Взодрать — не покукарекать, на одной корчевке руки выкрутишь да холку намылишь. Опять же и плугом не вздынешь дернину, киркой надоть.
— Нам бы дали — ничего, обломали б. Свой кусок — не в убой.
— В Сосновке, слышь, ребятенок при крестинах жизни решился. Воду из полыньи взяли, не погрели, поп-то прямо в холодную и макнул. А он как зашелся криком — так и преставился.
— Не жилец, видно, был. Кому жить — выдюжит.
— В Хмелеве мужика на воровстве накрыли — полмешка муки в чужом амбаре нагреб. Совета председатель говорит — судить, а мужики по-своему решили — на загорбок мешок тот, на грудь доску с прописью: «Вор», да на выводку по селу. Оно срамно, что говорить, детям и то в науку, а все не в тюряхе пропадать…
Когда в Ореховом Круге со льда выезжали на луга, балачки приканчивались, мужики расходились каждый по своим саням — тут волынисто, бугры, ложки, озерки, кочки. А со взборка дорога опять ровная, по лесу. Деревья, среди которых она стелется, густо, слитно шумят. Но ветер где-то по верхам, внизу тихо, редкие снежинки тянутся с чуть заметной косиной. Обочь на пороше звериные следы — заячьи, лисьи, а иногда такие большие, что не знаешь, чьи они — лося ли, медведя ли. Ночью на промысле шатались. Я сначала, глядя на эти натропы, поеживался — вдруг вылезет? Подсаживался к Фролу Мятишеву, тот сиповато, с перекашливаниями, втолковывал:
— Зверь нашего брата, человека, не любит, не за что. Кх… кх… Ему от нас одно выходит — шкуру долой. Вот и думает он… кх… кх… неси нелегкая мимо, хоть бы и вовсе вас не было. А как вы тут, так я лучше посунусь, в чащобе пересижу.
— В книжке написано — ехал мужик ночью по лесу, а на него стая волков кинулась. Шубу швырнул им, шапку — расклочили, коня за морду хватают и в сани лезут. И картинка нарисована.
— В других краях… кх… кх… может, и было. У нас не случалось. Летом около табунов балуют — тут уж верно, кобылу на отбое или жеребенка выпотрошить запросто могут. Так что всяка местность свой порядок имеет.
Странно — десятилетия спустя я прошел по этим местам пешком, потом через несколько лет проехал на машине и поразился — какая свежесть пейзажа, тишина и чистота, густая и в то же время мягкая живопись лета и графика зимы! А тогда и мне об этом не думалось, и в перетолках мужиков ни о чем подобном не слыхивал, будто и не было ничего такого. И в самом деле, с чего расчувствоваться, с чего взыграть воображению, если день за днем все то же самое, если поддувает на шею и мерзнут руки, если все тело натруженно ноет и самым прекрасным местом на земле кажется печка, где можно постелить полушубок или ряднинку и уснуть в тепле?..
В конце дорога вползала на вырубку — свежие пни с каплями смолы, завалы сучьев и хвои, разбуровленный санями снег, штабеля швырка. С навалкой управлялись скоро, набросать крупно, напополам колотые дрова — швырок в розвальни даже малосильному не в особую тягость. Только укладывать надо сноровисто, без щелявости, и увязывать хорошо, с подкруткой, — собьет сани на ухабе, растрехается все, рассыплется. Меня этому опытные мужики, которые оказывались поблизости, — у них это выходило, как по щучьему веленью, — подучивали, проверяли. Из разбуровленных снегов вырубки продирались трудно, было и ора на коней, и матюков, к станции тянули по другой дороге — версты четыре взборьем, через перелески и поля, тут как отглажено, а потом версты три лугом и с версту поселком.