Передохнул. Только ведра теперь поднимать труднее, чем около ключа, намял спину. Зацепив дужки концами коромысла, нагибаюсь, примериваюсь с осторожностью, с какой кошка подкрадывается к воробью, начинаю распрямляться, опасаясь сделать неловкое движение, — уже не раз, когда самое трудное было позади, грохались тут мои ведра, и я, размазывая слезы злости и обиды, снова плелся вниз. Ага, изловчился, коромысло на плечах! Тут идти легче, дорога до улицы лишь с небольшим подъемом, и я начинаю думать, что сечку не так долго и приготовить, потом мы с моим вихрастым Сашкой пообедаем. Самая моя большая страсть — книги, и купаться бы не пошел, но книг нет и достать негде, а потому… В этот момент меня окликает тетка Настюха, которая полет возле дороги картошку:
— Пашку моего на речке не видел?
— Не-е, — говорю я, хотя барахтался на отмели с ним вместе.
— Зальется, паралик его расшиби! — сокрушается тетка Настя. — Ну, задам я ему!
Иду своим путем, нисколько о Пашке не заботясь, — подумаешь, вихры надерут или подзатыльников надают, кому не доставалось. Когда поворачиваю в улицу — теперь уж мне вовсе близко, — меня останавливает мой сверстник Серега Казаков:
— Слышь, Клим Квасков в Ореховом логу нору с лисятами нанюхал!
Клим Квасков единственный у нас на селе охотник, хотя не единственный из врунов. С его слов рассказывали мужики у нас в хате, как по зиме ветер сорвал у него с головы шапку. Он за ней на лыжах, а она покатом от него, он наддает — и она тоже. И прикатилась в трактир около станции, так что ничего ему и не оставалось, как крепко выпить, — голова-то застыла. С тех пор так и пошло, что как напялит он свою шапку, так в трактир его и тянет, так и тянет. Ничего и не осталось, как спустить ее в продешевку заезжему человеку, а шапка-то была лисья, с «бобровым подсадом»…
— Брешет, — говорю я не столько в недоверии к Климу Кваскову, сколько в отгон соблазна. Коромысло режет мне плечи, но поставить ведра я боюсь: могу не поднять, да и тары-бары тогда надолго. — Когда б нашел, так сам побрал бы.
— А он сказал — еще маленькие, пусть подрастут, из-под его руки никуда не уйдут. А я знаешь чего смекнул?
— Чего?
— Давай мы лисят откопаем, в ригу запрем и кормить будем! Осенью по воротнику на шубы. Побегли с утречка?
Воротники — дело десятое, до зимы далеко, нечего и голову ломать, а вырыть лисят из норы и в риге кормить — это да! Но ни завтра, ни послезавтра мне из-под коромысла не выцарапаться и от Сашки не отвязаться.
— Давай в воскресенье, — говорю я. — Лопату наточим, на сеновале переночуем и затемно подадимся.
Ведра держать мне уже невмоготу и, считая, что уговор состоялся, продолжаю путь.
— Тебе чего, — уныло бросает мне вслед Серега, — ты принес воду, а мне еще иттить…
Зависть Сереги вызывает во мне ликование — я-то самую главную работу свалил, теперь горе не беда! Сейчас приду, передохну в сенцах на холодке, возьму Сашку и…
Но Сашки дома нет. Я заглядываю на печку и под печку, в чулан, на сеновал, — может, сморился и спит? Удрал. Из сеней у нас часть стены, выходящая под дровяной навес, забрана досками, одна из них, старая и покоробленная, болталась, а теперь сдвинута на сторону. Со двора он наверняка махнул через ворота — с улицы не влез бы, доски гладкие, а тут, изнутри, брусья рамы. На той стороне шлепнулся наверняка, но это с него как с гуся вода. Надо бы искать сразу, пока далеко не укатился, но сил у меня нет, ложусь в сенцах прямо на пол, тут прохладнее, через щели подувает.
В проем со стороны дровяного навеса влетают и вылетают ласточки. Больше гнезд у них под стрехой, но и тут, на стыке стропил с рештовкой, тоже есть. «Эх, — думаю, — хорошо быть ласточкой, летает весь день, где хочется, как дождь или ночь, под поветью пересидит». Красивая это птица, ласточка-касатка, веселая, быстрая, летит, как стрелка, даже, кажется, чуть видный след за ней по воздуху стелется. Но через минуту мне уже не хочется быть ласточкой — они мошку да комаров едят, а у меня щи в печи, вечером молоко топленое с погреба достанем. Настроившись на съестной лад, я вдруг ощущаю острый голод и, откладывая обед до поры, когда найду Сашку, отправляюсь в хату, отрезаю от ковриги ломоть хлеба, густо присаливаю и съедаю, запивая только что принесенной водой.
После этого иду к соседям справа, где живет Сашкин сверстник, стучусь — никто не отзывается, заглядываю через ворота во двор — пусто, обхожу вдоль плетня огород, бреду на гумно — нету. Через плетень меня окликает старик Сулимов, ссохшийся и сутулый, прихрамывающий на правую ногу: