— Неужели до ста лет будете жить, дядя Миша?
— Если не разленюсь — обязательно буду… Если буду вставать рано!
Вадик понимает, в чей огород летят камешки, вздыхает и уходит за куст выбирать место для ловли. Но через минуту ветви раздвигаются, и среди листвы я вижу смущенные голубые глаза.
— Дядя Миша, у вас червей не осталось?
— Осталось, как же… Бери!
Я ложусь на траву, закинув руки под голову, смотрю, как в чистой синеве неба, обещая хороший день, рождаются облака, а Вадик принимается за дело. Ловит он с ожесточением, но вытаскивает лишь маленьких ершишек, у которых одни глаза и колючки. Он меняет места, мечется по берегу, но результат всюду одинаковый. Когда мы собираемся домой, он сгребает в пригоршни свой улов и протягивает мне:
— Возьмите мою рыбу, дядя Миша… Одно к одному!
— Нет, брат, у меня своей полная сумка, видишь? Зачем мне твоя? Неси домой, пусть мать уху варит.
— Ну, какая это рыба? — уныло констатирует Вадик. — Смеяться будут, больше ничего…
— Не знаю, ничего не знаю… Я привык жить за свой счет — своим горжусь, за свой грех стыд приемлю… Так-то! И по секрету скажу: чужая рыба невкусная, от нее кости в горле застревают…
Вадик некоторое время размышляет, затем швыряет своих ершей в озеро. Я не говорю ничего, считая, что все идет правильно. До протоки движемся молча, потом я спрашиваю, как это ему разрешают чуть не до обеда ловить рыбу? Все давно в поле…
— А я не работаю, — спокойно поясняет Вадик. — Кончил десять классов, осенью в институт поступать буду.
— В какой?
— Где наплыв поменьше… Говорят, теперь сильно на экзаменах режут.
— А ты что любишь — машины, химию, дипломатию, литературу?
— Мне бы, дядя Миша, главное — поступить… А скажите, на дипломата, чтобы за границу ездить, долго учиться надо?
— Как тебе сказать? Лет пять в институте, лет десять — пятнадцать на рядовой работе придется покорпеть, чтобы опыт приобрести, а потом, может быть, и на конференцию международную пошлют… Если, конечно, талант будет.
— Ого!
— Что «ого»?
— Ничего себе! Это мне уже под сорок лет будет…
— А тебе и так будет и под сорок и за сорок… Никуда, брат, от этого не денешься, как ни крутись.
Я приглашаю Вадика завтракать. Пока жарится рыба, неторопливо беседуем, вспоминаем нашего земляка, известного ученого, которому Вадик явно завидует. Я рассказываю, что этот нынешний ученый, когда жил в нашей деревне, работал с утра до вечера, с двенадцати лет пахал и боронил. Он брал с собой книжки в поле и читал в обед, пока кормились лошади, читал в ночном при свете костра и пытался даже сделать это при луне, но, кажется, не получалось. Вадик слушает внимательно и, по-моему, больше из вежливости — он считает, что программа в десятилетке и так обширная, а в институте и того больше, так что не к чему по ночам глаза портить. Прежде — это совсем другое дело, темное время…
На закате солнца я снова вижу Вадика — он стоит у палисадника с цветком — именно с цветком, а не с цветами — в руке. Скот с выгона уже прошел, пыль улеглась, и ленивый ветерок, прилетающий с поля, тянет запахи клевера и нагретой земли. Вскоре к Вадику подходит девушка — молоденькая, стройная, загорелая. Она настолько хорошенькая, такая очаровательная, что, заглядевшись на нее, я тоже вздыхаю и ловлю себя на горестном сожалении, что мне не восемнадцать лет и что там, у палисадника, стоит Вадик, а не я. Особенно примечательны у нее черные плутоватые глаза и маленькие ямочки на щеках, когда она смеется, — а смеется она много и охотно…
— Пошли, студент! — спохватывается она. — Побежали, а то опоздаем…
Любопытно смотреть, как идут они — совсем по-разному: она ступает решительно, весело, так, что земле, по-моему, нести ее приятно и легко; она то и дело опережает Вадика, обернувшись с улыбкой, что-то говорит, поджидая, или тормошит его за рукав куртки. Вадик же шагает спокойно, с ленцой и как бы некоторой нерешительностью, словно не вполне уверен, правильно ли делает, что идет… Я тоже направляюсь в клуб. Это деревянное здание под шиферной крышей, построенное с год назад, рассчитано человек на сто пятьдесят, а вмещает обычно вдвое больше — все свои, в тесноте, да не в обиде. Бывает, что какой-нибудь сердитый дядька поворчит и поругается, требуя «выдворить» подростков, но это до начала картины и спектакля, а там все забывается и улаживается… Во дворе клуба, прислоненные к изгороди из жердей, стоят штук пятнадцать велосипедов и два мотоцикла, на третьем молодой паренек с густым пшеничным чубом, выбившимся из-под кепки, — козырек ее на затылке, — азартно крутит восьмерки, повергая в испуг девчат и в шумную радость маленьких ребятишек. Я пытаюсь узнать его по «породе», по похожести на кого-либо из отцов и матерей, моих сверстников, но это мне не удается. Отыскиваю Вадика, спрашиваю…