Я не спорю, — может быть, все может быть… Звенит звонок, и мы идем в клуб. Сначала мы слушаем доклад о героизме и подвигах молодежи — скучный, как снотворное, сплошь состоящий из общеизвестных цитат и литературных примеров, тоже известных школьникам чуть не с первого класса. Делает доклад молоденькая учительница по поручению комсомольской организации, точнее, читает отпечатанный текст. Я слушаю и ожидаю, что сейчас молодежь начнет протестовать и шуметь, — нет, сидят тихо; я думаю, что конец доклада встретят в лучшем случае вздохами облегчения, — нет, хлопают, хотя и не очень.
— Понравилось? — спрашиваю я Вадика.
— Что вы, дядя Миша!.. У меня глаза послипались.
— А зачем же ты аплодируешь?
— Надо быть вежливым…
Часов в одиннадцать кончается кино, и я иду домой. После чая выхожу на крыльцо, посидеть перед сном, подышать свежим воздухом. Тихо, словно в заколдованном царстве, стоят сады с пересыпанной звездами листвой, а прямо над улицей, над плетнями и ракитами, висит Млечный Путь; смолкло все в лугах и рощах, ни одна птица не подает голоса; воздух свеж и чем-то напоминает ключевую воду, когда, склонившись к роднику, пьешь ее после жаркого дня. Внезапно около крыльца появляется Вадик.
— Не спите, дядя Миша?
— Наслаждаюсь… Здорово, брат, устроено!
— Что? — недоумевает Вадик.
— А все вот это — Млечный Путь, сады, воздух, дорога, огород, мы с тобой… Любопытная конструкция.
— А я думал, еще чего, — разочарованно вздыхает Вадик. — Я думал, в самом деле что-нибудь…
— Валю провожал? — перебиваю я.
— Проводил.
— Так быстро?
— Ей вставать очень рано… Дядя Миша, пойдемте завтра окуней ловить…
— Клюют здорово, а? На Виру?
— Ага… Сами знаете.
— Окуни, они, брат, дрыхнуть не любят, они…
— Не смейтесь, дядя Миша, — просит Вадик. — Я же все осознал! Теперь встану когда угодно… Знаете что? Я полено под голову положу, чтобы не проспать…
— Ты любовь к жизни положи, — советую я, — целеустремленность этакую, что ли… Надежнее будет! А поленья — это схимники клали, кандидаты в святые, вам же не надо, вы, может быть, к луне на ракетах полетите… Жалко, у меня такой перспективы нет, я бы по одному часу в сутки спал!..
Внезапно издали возникает легкий стрекот, переходит в рев, и мимо крыльца по дороге проносится мотоцикл. Собственно, машину трудно и разглядеть — проносится световой шар, на мгновение вырывая из тьмы дерево, палисадник, угол дома, кусок стежки. Потом остается только красный глаз заднего фонаря — цветок, которого прежде я никогда не видел на улицах села.
— Витя, что ли? — спрашиваю я.
— Витя… задается!.. Так я приду, дядя Миша.
— Приходи…
И снова утро, снова роса на траве, молоко тумана в протоках, треск аиста на дубу возле больницы. И снова нет Вадика, я один спускаюсь к реке. Там, на отмели, похрустывая гравием, полощет белье Валя, свежая и розовая, с ямочками на щеках и веселыми черными глазами, в которые переселилась и поблескивает частица рассвета. Я собираюсь пройти мимо и поздороваться, но замечаю вынырнувшую из-за мыска лодку и в ней Витю Козырева, который стоя выгребает к середине реки. Он управляется с маленькой и неустойчивой лодкой так же свободно, как вчера с мотоциклом. Витя тоже заметил Валю и машет ей кепкой:
— Доброе утро!
— Здравствуй!
— Как жизнь?
— Лучше всех… Ты куда так рано?
— В стадо… Пастух заболел, велели за коровами поухаживать…
— Поклон им от меня! — смеется Валя. — Пусть не скучают и прибавляют молока…
— Передам… Слушай, Валя, поедем вечером к Орехову логу гречиху смотреть? Цветет — как сметана течет. И над ней — пчелы… Поедем?
— Не могу, Витя.
— А что?
— Пойдем с Вадиком в кино на станцию… Пообещала!
— А где Вадик? Дрыхнет?
— Он с дядей Мишей ушел окуней ловить…
Я сворачиваю за кусты и незаметно ухожу в луга. К чему мешаться мне в чужие дела? И все-таки сам не знаю для чего, я злюсь и сожалею, что Валя не едет смотреть гречиху… Вадик не появляется ни на озере, ни дома, а вечером я выезжаю — срочно вызывают по служебным, делам…
Снова попадаю я в село в начале зимы — только что стала река и замерзли озера, в полях и лугах лежит еще не толстый, но упругий и прочный снежок. Утро морозное и тихое, над каждым домом, как голубое дерево, стоит дым, и все вокруг как бы издает почти неуловимую, но явственно слышимую и даже знакомую музыку. Я останавливаюсь от неожиданности — не галлюцинация ли слуха? — и вдруг узнаю, что это такое: в каждом доме работает репродуктор, и не земля, не снег и деревья, а дома сообща излучают в пространство мелодии Чайковского. А земля, деревья, снег — аукают, повторяют, словно учатся петь, хотя поначалу и робковато… Перед вечером ко мне заходит Витя Козырев в шапке и стеганой куртке.