— Внук и там вырастет, Петр Пантелеевич.
— А вы тех мест не видели, не бывали, случайно? Какие они?
— Большой простор, Петр Пантелеевич!.. На море похоже, только море зеленое, а там — пятнами идет. Солнца много, побольше, чем у нас.
— Здоровые, стало быть, места?
— Здоровые. Да чего бы и вам со временем не поехать туда? Через год, через два построят все, обживутся — лучше не надо!
— Прикидывал… А сын как же? Он-то ведь в сосновой гривке останется…
— Ну, дочка в отпуск приедет и внука привезет — вот и побродите тут, покажете ему красоту эту.
— И это прикидывал. Неловко выходит… Говорят, вот, что бабки внуков любят больше, чем детей своих. Отчего это — разъяснить не могу, но чувствую — правда заложена в этом большая… Вот и посудите, что получается: приедет он, к сердцу прирастет, а потом — опять в свои края. Что же выходит? А выходит то, что буду я по ночам маяться, думать — здоров ли, не чихает ли, не кашляет, не промочил ли ноги, учится хорошо ли? Летом же в грозу или зимой лес шумит, шумит, словно сердится, побранки шепчет — дурень ты, дескать, старый дурень, невесть за что и цепляешься, а дите от себя отпустил, оторвался… Вот оно как получается-то!..
Спустились сумерки — сначала ими густо наполнился, словно вымок в темной воде, лес, потом они вытекли на берег и на луг. Мы пошли к машине, собрали соснового сушняку. Для того чтобы удобнее было чистить картошку, шофер включил фары — белые снопы света протянулись через реку и луг до другой опушки. Серебряными искрами вспыхнули и заплясали в лучах ночные бабочки и мошкара, из лозняка с шумом вырвалась потревоженная птица и шмыгнула в темноту. Петр Пантелеевич привычно быстро орудовал своим перочинным ножом, снимая кожуру экономно, тончайшим слоем. Но, очистив и бросив в котелок картофелину, порой задумывался и поглядывал на луговину, где в низинах начал уже отслаиваться прозрачный еще туман.
— А в степи, наверное, далеко видать свет машины, — заметил он в одну из таких пауз. — За версту!
— Пожалуй, что и за десять…
— Ишь ты! От простора, значит… Сперва — как звезда, потом — как белая дорога… Занятно! И звери, надо полагать, есть какие-нибудь, зайцы — там всякие или еще что?
— Есть… Жизнь — как жизнь!..
Позже всех на стоянку вернулся корреспондент газеты Вова Жарков. Он за это время возмужал, загорел, многому научился и стал совершенно несносным в компании рыболовом — потому что у воды забывал решительно обо всем: дрова собирать, ужин готовить — его нет, домой ехать — приходится час горло рвать, пока докличешься. Петр Пантелеевич долго всматривался в него, пока признал, а когда признал, попрекнул:
— Эх ты, ухажер… Не оправдал надежды!
— Да я что же? — смутился Жарков. — Я ничего…
— То-то, что ничего… Положим, я тогда за тебя и не отдал бы Светлану, больно вертлявым ты мне показался, да ты и сам мог бы уговорить! И ладно получилось бы…
Жарков покраснел, но вряд ли понимал истинный смысл упрека. Кажется, он принял это за насмешку. Пока ужинали у костра, и разговоры шли обычные, а поужинав и покурив, сгребли мы сухую хвою, которая должна была играть роль матраса, прикрыли ее одним куском брезента, а второй приспособили на роль одеяла. В воздухе похолодало, и явственнее почувствовался тонкий и нежный аромат цветов.
— Перед росой это, — сидя у потухающего костра, пояснил Петр Пантелеевич. — В степи такого не бывает.
— Ну что вы, — не согласился я, — в степи после сухого дня запах такой, что нашему лесному и не угнаться… Словно от края до края дорогие духи разлиты!
— Ну?
— Верно… Да вы сами бы почитали, об этом в книгах пишут.
— А я и читал… Как же? Книг я этих накупил во множестве, любопытно, что оно там такое… Только когда от живого человека слышишь, достовернее выходит… Ну, ночуйте благополучно, а я к себе домой.