— Как заново родился! — радуется, вылезая из воды, Степан. — Теперь перекур, и домой…
— Пусть жара свалится, — не очень уверенно предлагает Макар. — Чего по жаре молотить?
— Ничего, не раскиснем… Вон человек мост метет — надо, значит, надо.
— Ему что, — вздыхает Макар. — У него ширк — и копейка, ширк — и копейка… Его дело верное, заработок идет, а я нынче даром…
Они снова, в том же порядке, выходят на тропинку — Макар впереди, Степан чуть приотстав; только теперь Макар, поднимаясь в горку, наклоняется еще ниже, и человеку, который смотрит с моста, кажется, что он, вроде гончей, вынюхивает землю, ищет потерянный след. Ищет — и не находит, и горбится еще больше. А Степан, посвежевший и даже будто помолодевший после купанья, продолжает балагурить.
— Ты, Макар, теперь на редиску переключайся, — советует он. — За пучок пятачок… А также на соленый огурец и морковный хвост. Знаешь, в Америке короли стали есть, свиной тушенки тоже — перенимай опыт, делайся королем соленого огурца… Макар из Мыленки мультимиллионер — это звучит! Только вот шиферу тебе колхоз не даст, это ты учти — придется тебе свою резиденцию камышом крыть… Да и то неизвестно, на чем привозить, лошадей тем сперва дают, у кого трудодни есть… И зачем тебе с таким талантом надо было в Мыленке родиться? Промазал ты, Макар, сильно маху дал…
Макар молчит. До этого он еще думал, что Степан, поболтав и поострив, сжалится, поможет ему тащить осточертевший груз, но теперь эта надежда исчезает окончательно. По правде сказать, у него к Степану никакого интереса нет, он рассчитывал только на его добродушие, но лучше бы уж попался незнакомый человек, легче было бы разжалобить. Что они со Степаном друг другу? Только что живут в одном селе… Он идет, тяжело выворачивая пятки и проклиная жару, пот заливает ему глаза, и он не видит ни тихой зеленой красоты близкого леса, ни птиц, качающихся на кустах, ни того, что далеко, у самого края горизонта, поднимается сизоватая, грифельная туча, обещающая грозу.
— Пень ты, — выговаривает он тихо и хрипло Степану. — На двадцать лет я тебя старше, больной, а никакой в тебе жалости… Бревно лежалое!
— Ладно, — усмехается Степан, — помогу. Отчего не помочь? Только заплатишь ты мне до села шесть рублей — у меня тоже материальная заинтересованность.
— Такси дешевле… Заломил!
— Так при твоих заработках на такси и надо ездить! — смеется Степан. — И даже на личной машине… Рокфеллер ездит, а ты чем хуже? Только и разницы, что у него миллионов чуть побольше, а так у тебя и частный капитал тоже свой, и коммерция…
— Комбайнер, а дурак! — злится Макар. — Ну, черт с тобой, рубля три заплачу, а больше у меня нет. Рви живьем. Хапуга!
— Три — дешево, не стоит счетчик включать… Ну, вот что, Макар, — серьезнеет Степан, — не хотелось, а все же придется тебе разъяснить ситуацию… Помнишь, сын у меня заболел? Коровы своей не было, пришел к твоей Насте за молоком… Сережка в жару мается, губы обметало, он только молоко и пить может, а Настя твоя восемь рублей за литр заломила! Это — цена! Я тогда в день больше семи не вырабатывал… Это мне как, забыть? По одной щеке ударили — другую подставить?
— Не помню такого случая, — отнекивается Макар. — Баба же у меня до денег свирепая, верно… Сама себя обсчитать норовит!
— А ты, когда на базаре продаешь, — думаешь, в городе дети не болеют, думаешь, к рабочему рубли сами липнут, как репей вот этот? Жульничаешь ты, Макар… себя перехитрить хочешь, совесть ваткой обложить, чтобы не колола… Ну, будешь платить? Око за око… Смотри, потом на пол-литра загну!
— Не буду, — окончательно решает Макар. — Нету у меня шальных денег.
— Ну, слава богу, хоть на это хватило разумения! — смеется Степан. — Я думал, что ты поверишь, за две трешки под седло меня поставить захочешь. На селе потом обхохотались бы, в стенгазету карикатуру намалевали бы, как на мне частный капитал едет, стоптанными каблуками в бока шпыняет. Степан в должности ишака — это звучит!.. Ладно, бывай здоров, я пошел.
— Откалываешься, — с явным сожалением укоряет Макар. — Тут и осталось километра полтора, все ж таки вдвоем веселей.
— Кому как… Мне с тобой неинтересно, только и разговору у нас получается что о базаре да торговле, другого не выходит. Вроде патефона ты с одной пластинкой — сколько ни крути, а нового ничего не выкрутишь… Я пошел!