Макар остается один. Теперь, когда нету разговорчивого спутника, он решает отдохнуть и, поставив в траву кладь, садится под куст. Сначала ему становится жалко себя, потом возникает озлобление — на Степана за его шутки, на жену, на бидон, на базар, на магазины, которые вдруг начали торговать молоком, на солнце, которое палит все так же беспощадно. По свойственному порой человеку ослеплению ему начинает казаться, что все вокруг идет совсем не так, как надо, а специально назло ему, Макару из Мыленки. Под влиянием этого внезапного настроения он встает и, ожесточившись, толкает ногой бидон, предвкушая удовольствие и отраду идти налегке. Но как только бидон падает, Макар бросается на четвереньки и поднимает его — он уверен, что молоко давно прокисло, но в голову ему приходит хозяйственная мысль: «Поросята слопают!» Поднявшись и постояв еще немного, он снова берет свою кладь и, тяжело выворачивая пятки, бредет дальше. Сгорбленный, сутулый от постоянного таскания тяжестей, он выглядит странно и нелепо среди пышных кустарников и стройных березок, под белесым и бездонным куполом неба. Какая-то пичуга, оборвав песню, перелетает на дерево повыше, шлепается в лужу лягушка, но Макар ничего не видит и не замечает…
1956
ЧУЖАЯ ВИНА
Солнце, сильно увеличившееся и красное, медленно уходит за иззубренную соснячком линию горизонта — кажется, что оно оседает под собственной тяжестью, придавливая сучья и пригибая травы. Тени, еще недавно длинные и резкие, густо, как бурелом, наваленные по склону, тускнеют и расплываются, даль за лугом, днем золотистая и живая, переливающаяся, густо синеет. На короткое мгновение это, пока красный шар перекатывается через горизонт, смолкают все птицы, и в огромное пространство между небом и землей, как в бездонную бочку, ссыпается частый треск мотоцикла за бугром и вплывает ленивое мычание коровы на выгоне. Покой и непонятное томление обнимают землю и душу.
Рядом со мной, на краю лога, который начинается где-то в лесу под самым закатом и кончается в предлужье за селом, сидит, дымя сигаретой, Фрол Корнеев, дядька лет пятидесяти семи, широкий в плечах и черноватый, с непомерно густыми усами, воинственно торчащими под красным мясистым носом. Чем-то он напоминает большого жука и даже, кажется, немного жужжит: слова его, прежде чем выбраться на волю, бьются в усах, как муха в паутине. Сразу запоминаются его глаза, небольшие, острые, глубоко запрятанные в ущелье между крепкими щеками и тяжелыми надбровными дугами. Около него лежит то, что прежде называли «косым саженем» — треугольник с двухметровым основанием, — тут же, на траве, валяется старая кепка, выгоревшая и пропыленная.
— Весь день, как цапля, шастаю, — жалуется Фрол. — Ноги подламываются… Вчера горох досеяли — обмерял, сегодня — овес… Председателю на радость!
— А себе?
— Нам что мерять? Что посеял, то и пожнешь, а ему для плана… Ему теперь оправдывать себя надо.
— С чего бы это?
— Комиссия из области приехала, заявление на него разбирает — будто груб с людьми, хату колхозную по блату отдал не тому и всякое такое… Смех и грех — три женщины заявление написали, фамилии внизу поставили, а теперь отпираются. Одна, соседка моя, с утра слезами кофту стирает — вдова Соколова, может, не забыли? А что бабьи слезы? Дождик летний — не успел пасть, уже и высох. Верно?
— Написали-то правду?
— Разберут — и нам скажут…
Занятый своими мыслями, Фрол дожигает сигарету до того, что начинают трещать усы, и с ожесточением бросает окурок.
— Тоже напридумывают курево!.. От председателя тут сигаретки эти пошли, городская мода…
Фрола Корнеева я знаю давно. Всегда он тяжело, не торопясь, думал, угловато, с подковыркой говорил, словно ехал на телеге по узкому прогону, цепляясь за плетни и ракиты справа и слева. Нового председателя колхоза, приехавшего несколько месяцев назад, не видел. Слыхал только, что он молодой, лет тридцати, с высшим образованием и работал прежде в облисполкоме. Отношение к нему Фрола кажется мне неодобрительным, и я осторожно пытаюсь выведать, что он собой, этот новый житель села, представляет.
— С виду красивый, — поясняет Фрол. — Так это для девок и сестер из больницы, пускай на него зрение тратят… Нам же с лица воду не пить!
— А еще что?
— Жена его пока не приехала, видел, как летом на речушке сам рубаху стирал, не умеет… Остальное осень покажет. Она всем председателям характеристику выдает…