Смеркается. На горизонте появляется первая звезда, она не мерцает, спокойна, словно капля воды на стекле. Опять начинают подавать голоса птицы — скрипит в логу коростель, но изредка, будто пробует голос, неподалеку в кустах — кажется, рукой достать — частит перепелка и поверх всего, из березовой рощи, доносится щелканье соловья. В быстро свежеющем воздухе раздражающе пахнет зеленью и глиной, а на дне лога, над руслом уже почти пересохшего ручья, начинают двигаться еще совсем прозрачные пятна и полосы тумана. Фрол ежится, нахлобучивает кепку, берет инструмент, и мы идем домой через поле по стежке, местами перепаханной трактором, а местами перехваченной низкой щеткой травы.
— Водопровод задумал строить, — не то удивленно, не то осуждающе гудит Фрол, когда в негустых сумерках около скотных дворов вырисовываются грузовик с сооружением, похожим на копер, и огромное колесо ветряка на земле. — До одной воды добрались — плохая, теперь до второй буравят. А может, ее, второй-то, и нету? Глубоко денежки вбуханы!.. Участки личные под огородами, где земля хорошая, отчекрыжил, полевыми заменил, а около дворов коноплю высеял. Тоже крику было!
— Так это хорошо или плохо? — не понимаю я.
Фрол отвечает не сразу и не прямо. Некоторое время он шагает, словно раздумывая, стоит ли мне доверяться, потом, очевидно учитывая, что я уроженец села и ему не раз доводилось с моим отцом и водку пить, и горе мыкать, подсовывает забавную, но не очень ясную для меня историю:
— Раков прежде в нашей речушке было — что пшена в кулеше… Крупные, кусались здорово. Известно, раку только чистую воду дай, он себя покажет!.. Ну а потом случай произошел — в лесу под Хохловкой заводик построили и по ошибке, что ли, какую-то отраву в речку выпустили. Так они, раки эти самые, на берег повылазили, пять дней сидели, очищения воды ждали…
И — косится на меня: что скажу? Я не улавливаю смысла и спрашиваю:
— Ну и что?
— Ничего, хорошие раки были… Понимающие.
— Может, это в смысле заявления или чего другого?
— Мы не раки, — отрезает недовольно Фрол. — Чего зря выдумывать?
— Да рассказываете зачем же?
— Так, взбрело… Может, пригодится для чего!
Перед тем как расстаться, мы еще садимся перекурить возле хаты Фрола Корнеева. Сквозь раскрытые окна слышно, как у печки переговариваются жена и внучка, как шипит и трещит под сковородкой лучина. Он расспрашивает меня о городских новостях, интересуется, не влияют ли атомные испытания на погоду, — не от них ли холодная весна? И затем, похвалив город за то, что там строят из кирпича и платят твердую зарплату, снова возвращается к мысли о председателе:
— Привили его на деревенскую жизнь, как яблоньку антоновку на дичок, а примется, нет ли — никакой садовник загодя не скажет… Тут еще и заявление — одно к одному… Как думаете, докажет он теперь бабам этим?
— Что именно?
— А как голыми руками ежа хватать…
— Может, и правда не они писали? Разобраться надо.
— Чего тут разберешь?
— Почерк можно сверить.
Фрол некоторое время недовольно сопит, отбрасывает носком сапога выбежавшую приласкаться лохматую собаку, говорит раздраженно:
— Пустое дело! Какой у наших баб может быть почерк? Это у людей ученых — другое дело, а они царапают, как, прости господи, курица лапой… Тоже почерк!
Помолчав, добавляет:
— И заявление так себе… Стоило шум поднимать, деньги на командировки тратить! Сами разобрались бы, своим разумом… Может, поужинать зайдем?
— Спасибо, дома ждут…
Я уезжаю и снова встречаю Фрола уже в конце августа. Стоит бархатный, но прохладный, с беспокойным и въедливым ветерком ранний вечер. Сады не шумят, а как-то по-особенному шелестят, плещут, словно неподалеку с мельничного колеса бесконечно и ровно падает темно-зеленая струйка воды. По белым и цветастым занавескам движутся увеличенные тени, будто в улице сплошь живут одни великаны. Прежде ложились спать в темноте, а окна занавешивали шубами и дерюжками, особенно плотно, когда гнали самогонку… Я иду из аптеки, стайки молодежи навстречу — в школу, где устраивают что-то учителя. Гармошки пока не слыхать, хотя ее, наверное, еще вынесут, все отдельные звуки — стук калитки, негромкий разговор, повизгиванье собак — подавляет репродуктор у клуба, повествует о жаркой погоде и состоянии хлопка где-то на востоке. И село, в котором я знал каждую колдобину на дороге, каждый палисадник, каждое дерево в садах, представляется мне слегка чужим, малознакомым, так же как подросшие за эти годы парни и девушки. От этого становится немного грустно и вспоминается Есенин: «Другие юноши поют другие песни…» Чем другие — ответить я себе не могу, может, просто кажется. А дома я застаю Фрола, который сидит на табуретке и опять-таки курит сигарету.