— Как раки? — смеюсь я, здороваясь.
— Какие?
— Ну, те, которые сидят!
— А…
Он натянуто улыбается, вероятно только по соображениям вежливости, но при этом прячет глаза и говорит неохотно:
— Посидели, да в воду… Что им сделается?
Что-то настораживает меня, что-то появилось в нем новое, беспокойное. Даже руки его, очень темные и узловатые, потеряли свою уверенность — пальцы одной без нужды катают и мнут сигарету, а другой — стучат по краешку стола, но осторожно, глуховато. Чувствую по опыту, что пришел он с неприятным для него делом или просьбой, но не спешу идти на помощь, такое забегание вперед по сельским понятиям часто принимается за желание выпроводить гостя… И разговор наш снова крутится вокруг колхозных дел, хотя я и без того знаю новости: что скважину закончили и добрались до хорошей воды, но труб еще не подвезли и траншей копать не начали, некогда; что коноплю посек град и ее пересевали, получилось хорошо; что во время одной из гроз сгорело два дома и теперь все спешат ставить громоотводы, хватит сидеть и ждать, ударит молния или минет; что новый председатель в работу втягивается неплохо и начали выдавать авансом деньги на трудодни, чем все довольны. Знаю также, что разбита одна колхозная машина, — шофер перед этим побывал в чайной, где никто никогда чая не спрашивал; что скотный двор достроят, а свинарник не успеют, не хватает кирпича; что урожай толковый, но дождь мешает уборке — заладил на каждый день, навязался не к поре. И откуда только берется так много воды в небе?.. Знаю я все это, но готов послушать и еще раз, особенно с комментариями Фрола, всегда неожиданными и язвительными, освещающими дело с такой точки зрения, о существовании которой порой даже и не подозреваешь. Но он, против ожидания, сдержан и скуп на слова больше, чем обычно. Только когда кончаем чаепитие и остаемся одни, спрашивает, комкая очередную сигарету:
— Я насчет этого… ну, как его… почерка! Это правда, что узнают?
— Правда. Есть даже люди, которые специально служат по этой части… А что?
— Интересно.
Я рассказываю ему заодно и о дактилоскопии — о том, как по отпечаткам пальцев находят преступников, о том, что в Америке у каждого, кто туда приезжает, обязательно эти отпечатки пальцев снимают, и о многом другом. Он слушал внимательно, а заключил столь же немногословно:
— Это не важно… А вот чтобы почерк проверить — такие спецы у нас в области имеются?
— Должно быть. Да вам-то зачем, Фрол Андреевич?
Он щурит, прячет свои маленькие глазки, проводит ладонью по усам и, порядочно помявшись таким образом, вздыхает:
— Женщины требуют, чтобы с заявлением разобрались… Соколова, вдова эта, тихая себе тихая, а тут зажглась, натянула вожжи. Народ тоже поддерживает.
Вдова Соколова живет неподалеку от нас. Эта еще моложавая женщина, круглолицая и сероглазая, не такая уж и тихая, она умеет хорошо пересчитывать косточки тому, кого невзлюбит, но таланты свои проявляет только среди соседей. Года два назад старый председатель не дал ей лошади привезти с поля воз соломы, а себе в тот же день доставил два. На заседании правления она об этом ничего не сказала, а на крыльце, когда выходили, бросила со смешком: «Подстилает себе соломку, чтобы не разбиться, когда с должности полетит…» Фраза быстро стала известна всем и для председателя оказалась хуже самой жесткой критики, потому что во время бурных собраний кто-нибудь, когда председатель начинал оправдываться, нет-нет да и кидал реплику: «Ты соломку не стели…» И эта же фраза добила его на перевыборном собрании — конец тщательно подготовленной оправдательной речи потонул в хохоте и насмешках… Нет, тихой вдову Соколову вряд ли можно назвать, но и нападать на нее не вижу оснований. Я поддерживаю ее.
— Пожалуй, это и верно, разобраться надо.
— Да зачем? — злится Фрол. — Может, по глупости написано… Ничего же не случилось, председатель на своем месте. Работы невпроворот, уборка, а мы толчемся, как те комарики над болотом, дудим и гудим… Видели таких? Пустоплясы…
— По приметам, комары столбиком толкутся к погоде.
— Тут наговорят, только слушай!.. По-моему же, запретить надо, к чертям, трескотню эту, а заявление сжечь, чтобы и духу его не было… Сколько веревку ни вить — кончать надо!..
И Фрол жалуется на то, что, с тех пор как было написано заявление и приезжала комиссия, по селу идут разговоры и пересуды; что председатель показывает себя человеком толковым, но действительно грубоват в разговоре и не очень общителен, надо бы покритиковать, а из-за этого заявления совестно… В общем, неладно, нехорошо получается. Многие же начинают думать, что и в самом деле не женщины писали, а люди, которые тайно подкапываются под нового председателя, — может быть, родственники предыдущего, которых на селе немало. Поэтому и получается, что хозяйственные дела в колхозе идут хорошо, а между людьми свара, сплетницы языком молотят, подогревают и стравливают, и кузнец, который собирался из города в колхоз возвращаться, раздумал и сказал, уезжая: «К шершням лезть — меду не есть…»