— Посоветовали бы, а? — просит Фрол. — Чтобы кончали заваруху эту.
— Кому советовать?
— Председателю… Или в райисполкоме там, в области, что ли.
Я только и могу, что пожать плечами.
— Ничего, Фрол Андреевич, из этого не получится… Рты людям не закроешь, мысли на цепь не посадишь!
— Это так, что уж и говорить… Да ведь жизнь от этого совсем наискосок идет! Иной раз так в уши нагудят, что поесть сядешь — и то охота пропадает.
— Ничего не поделаешь. Может, само размотается… А еще лучше, если бы выяснить, кто писал.
— Так думаете?
— По-моему, так вернее…
— А я не знаю…
Дня через три Фрол застает меня на берегу речушки, на холме, куда по вечерам ходят посидеть влюбленные. Жаркое их воркованье глохнет в тяжелой росистой траве, но им, наверное, кажется, что слушают его дали и звезды — слушают, но никому не говорят. У ног их тихо жужжит бархатная, с искоркой на стрежне, вода, во тьме лугов, то вскидываясь, то поникая, играет пламенем, пульсирует одинокий костер рыбака, и по самому горизонту лежит цепочка огней городской окраины… Фрол находит меня здесь и, еще более мрачный, чем накануне, опускается рядом на траву, бросает кепку. Прохладный ветер треплет его еще темные, но уже как-то неуловимо потускневшие, посеревшие волосы, — видно, и ему, как августу до ноября, недалеко до зимы…
— Навязался я на чужую голову, — тихо, словно извиняясь передо мной, укоряет он себя. — У матери спрашивал — куда, мол, направился… Нехороший тут разговор у меня есть.
— Ничего, свои люди.
— Так и я подумал… Заявление-то я знаю кто написал.
— Кто же?
— Сын мой, дурак, вместе с бригадиром да еще одним… Сколько годов землю топчет, детей наплодил, а в разум не вошел.
Признание это сбивает меня с толку.
— Да зачем это он?
— Пойми тут… Разыгрались под пьяную лавочку, решили председателю настроение испортить — не так сказал он им что-то, не по шерсти погладил… Думали, из области в правление перешлют, всегда так делали, а тут свои пошумят — и концы в воду. А фамилии женщин поставили таких, которых обидеть грешно, — вдовы да заслуженные на работе… Просчет же потому вышел, что председателя из области посылали, на партийном собрании там рекомендовали, отвечают за него, — значит, смотреть нужно… Наломал дров, головешка чертова!
Он просит у меня папиросу, прикуривает на ветерке, сложив руки лодочкой. Некоторое время мы молчим, глядя в луга, по которым в разных местах бегут голубоватые тени облаков, думаем каждый свое. Журчит речушка, и мне, по странной прихоти мысли, вспоминаются раки, которые сидели на берегу — день, два, пять… Их хватали вороны, пекло солнце, а они ждали очищения воды, отравленной кем-то по легкомыслию и недоразумению… Но при чем тут эти дурацкие раки? Речь идет о людях, а они сами умеют действовать…
— Дочка его, а моя внучка, в техникум поступает, — говорит Фрол. — Не примут, как полагаете?
— Почему это?
— Отец склочник, кому охота связываться? Учтут.
— Думаю, что нет.
— А и поступит, так радости мало. Я еще месяц назад знал все это, да не хотел девочке дорогу отрубать, думал, потом как-нибудь… А что потом? Примут ее или не примут, а не стерпит она этого, как только станет известно, уедет куда-нибудь… Написано пером — не вырубишь топором!
— Но пока еще никто не знает.
— Я знаю, и другие узнают — кончать надо… Тоже и ему, сыну, несладко, водкой глаза заливает, да она не берет… Поговорите вы с председателем, объясните, что и как, — по глупости, мол, и такое прочее… А потом пусть на правление вызывают — сказал мой охламон, что повинится во всем.
— Все-таки, может, подождать с этим? — выражаю сомнение я, понимая, что никогда не забудет девочка этого потрясения и никогда уже не будет у нее той горячей любви к отцу и веры в него, которая помогает детям в трудные минуты их жизни. Очень веселая, синеглазая, с растрепанными льняными волосами — я видел ее на улице, — сидит она сейчас и готовится к очередному экзамену, веря, что в жизни все хорошо и увлекательно…