— Главное, оказалось, что боязлив я… Из винтовок стреляют — это по мне хоть бы что, вроде орехи щелкают, потому что на охоте к ружью привык, а как бомбу спустит или из пушки чемодан пошлет — сижу и трясусь, зуб на зуб не попадает, словно меня на крещенский мороз в одной исподней рубахе выпихнули. Ротный смеется: «Почем дрожжи продаешь?» — «Должно быть, — говорю я, лязгая зубами, — у меня внутренности слабыми гайками прикручены, содрогаются…» — «Тут подвинтит!..» Ну, однако, ничего не получилось — посмеялись надо мной и к ротному котлу прикомандировали, в помощники к повару, на должность куда пошлют, а тот во мне талант различил… Сам он до войны в городском ресторане работал. Подначивал он меня, потешался: «Как борщ готовить будем?» Ну, не видел я, что ли, как жена с этим управлялась? «Воды нальем, капусты ввалим, сала впустим…» А он за живот хватается, — правду сказать, и хвататься было за что! — ржет: «За такой борщ нас в штрафную роту загонят!..» Однако талант во мне различил и науку преподал, после сам командир полка хвалил… Ну, мобилизовался я, значит, прибыл, жена на радостях пир готовит: в чугун воду, капусту да мяса кусок — борщ называется; на сковородку яйца стук, стук — яичница… А морковка там, помидорчик, хренок, укропчик, лук так себе считается, ни за что пропадает… Э, говорю, не пойдет так дело, дайте-ка я вам приготовлю! Жену посадил за стол, соседей пригласил, и прикладу того у меня для обеда кот наплакал, а думал, что и ложки проглотят… С тех пор в хозяйстве и стою на своей профессии. Жена у меня, я говорил, умная, рассудила: по другой работе я не выдающийся, у печки да по хозяйству все равно кому-никому вертеться надо, так хоть харчи будут настоящие…
Глотов поднимается, пытаясь сделать серьезное лицо, что ему не удается, воинственно потрясая двустволкой, кричит:
— Э-э, лодку!
Обернувшись ко мне, объясняет виновато:
— Этих пострелов дозовешься… Растут бесстрашно, ни тычка, ни кнута не видят.
Снова присев, возвращается к прежнему разговору:
— А спрашиваете, при чем я… Жена моя и дочка такие разносолы моими трудами едят, что не всякому полковнику подают, — можно выдающихся достижений добиваться! Я же и огороду ход дал, приклады да приправы развел разные…
Похваставшись огородом, Глотов на некоторое время умолкает, и в глазах его появляется то грустное и слегка виноватое выражение, которое безошибочно свидетельствует, что душа у человека не на месте. Все-таки, думаю я, над ним, вероятно, посмеиваются на селе, и как бы ни был покладист характер, а колет это и саднит, от людей гонит и ночью с боку на бок переворачивает. Испокон веков стояла и стоит у сельской печи женщина… Но, швырнув окурок и досадливо сплюнув, выпаливает он вдруг нечто такое, чего я никак не ожидал:
— А все-таки непорядок в нашем колхозе…
— Это в чем же? — удивляюсь я.
— Да опять в этом… Плохо едят, и жирно порой, а невкусно… Оттого, может, и стареют прежде времени, и в больницу попадают многие, да и продукту своего места нет… С год назад на колхозном огороде помидоры уродили, а вывезти не успели, так и погнили. Долго ли перетереть да в бочку уложить? А томатную пасту из Болгарии возим — сам в городе бывал, видел… Да и готовить с помидорами не умеют, только в ряду, что с солью да с хлебом свежий съесть… Осенью, по бездорожью, яблок в садах сколько пропадает, а повидло или джем какой в городе купят — за лакомство, за разносолы считается… И так во многом…
— Это верно, — соглашаюсь я.
— Чего уж не верно… А председателю скажи — отмахивается, как от мошкары: у меня, мол, план, а ты с выкрутасами.
— В газету написали бы, — советую я.
— Писал… Дочкины статейки об удоях печатают, а мои — нет.
— Н-да…
— То-то и оно… Я же так себе думаю — что стоит колхозу столовую построить? Хат сколько ставят, и под шифером тоже, а она не больше того… Стал бы я там за повара, кормил бы на месте и домой отпускал — судки вон в раймаге копейки стоят, а ребятенку с ними через дорогу перебежать и вовсе ништо… Ну, слава тебе, гонят лодку, пострелята, — дома ждут уже, небось дивятся, куда это я запропастился. Оно-то ничего, жена умная, посмеется только, да перестоявшееся и кислое есть сам не могу, отвык…
Ребятишки наконец высыпались из лодки, «искупнулись», устроили потасовку и перецарапались из-за того, кому гнать, — теперь лодка, рассекая засыпанную живым серебром речную дорожку, быстро скользит вниз, к припаромку, у которого мы сидим. Казарки все еще летают, но уже маленькими кругами и низко — видно, собираются на посадку. Легкое синее небо линуют ласточки-береговушки, в лугах топленым коровьим маслом растекаются заросли куриной слепоты, и до самого горизонта плывут по низинам голубые облака незабудок…