— Дай мне пулю, дед! — просит Васька.
— Зачем?
— Ну, грузило на удочку сделаю.
— Возьми…
— А кто это стрелял, деда?
— Кто знает… На пуле имя не пишут!
— А ты в погребе прятался?
— В погребе — это от бомбежки… Мы с Мишкой и Сонькой уходили…
— А-а-а…
Негромко потрескивая, клонится и падает последняя яблонька старого, засохшего сада. Старик снимает картуз и проводит натруженной рукой по белым волосам — вот и все… «Послужил всяко садик, — думает он. — Чего не было, а все прошло, своей смертью помер…» Утром, когда он окончательно решил свести сад, ему было жалко яблонек, теперь это отходит, словно за это время второй раз пережил он свою жизнь и насытился ею.
— Дед, а дед! — осторожно окликает его Васька.
— Ну?
— Чего дальше?
— Ты про что?
— Про сад.
— Дальше — пни корчевать, новому место давать… Только потом.
— Тогда я купаться пойду.
— А иди, не держу…
Васька перемахивает через плетень на стежку, раза два, дурачась, переворачивается через голову на затравеневшей горке и скрывается под крутым берегом реки: голова его полна своих увлекательных планов, после работы он особенно остро наслаждается свободой. А старик думает о том, что осенью придется доставать в питомнике молодые яблоньки для посадки, а если председатель сдержит слово, так и уйдет время на закладку колхозного сада, а до своего руки разве на следующий год дойдут. Но мысль эта не огорчает его: «Я-то побольше батьки и детям, и внукам, и добрым людям оставлю!.. А что в тех садах будет — то не про меня, немного разве и увижу…»
Он стоит, поглаживая белые волосы, смотрит на спиленные яблони, а в ушах его шелестит листва, искрится под солнцем, обливается теплыми росами, и он даже не пытается разобраться — та ли это, которая была, или та, которая будет? Сливаются две зеленые реки, и кому же в голову придет разбирать и делить их живые струи и токи…
1957
ОДНИМ РЕЙСОМ
На палубе небольшого пароходика, идущего из Гагры в Сочи, полно всякого курортного и другого люда: дремлют в лоснящихся деревянных креслах, жуют яблоки и виноград, прислонившись к поручням, смотрят на воду, курят, переговариваются, смеются. Солнце перевалило на последнюю четверть дня, море гонит небольшие гладкие, словно отполированные, волны, колет глаза белыми бликами. Свет, горячий ветер, косо скользящие чайки, ровный шум винта, взбивающего зеленую пену, создают ощущение предпраздничного покоя. Но где покой при человеке?
— Столпотворение было, — бубнит пожилой, лет за шестьдесят, пассажир с удлиненным, дынеобразным лицом в тени соломенной шляпы. — Когда башню вавилонскую строили… Теперь же толповерчение. Не то что чемодан, а самого на посадке чуть в море не вбухали — несутся, давят… Чего ради?
Высказавшись, он отирает уже мокрым платком морщинистые, в порезах от бритья щеки, настороженно ощупывает выцветшими глазками соседей. И непонятно, осуждает ли их за какие вины, ищет ли сочувствия.
— Истинно! — соглашается его сосед, щупленький дедок с удочками в чехле. — На земле ли, на море ли — едино…
— А для чего? — допытывается пассажир в шляпе. И, не дождавшись ответа, определяет сам: — Вкручивает.
— Сиди на печи, не вкрутит, — ехидно улыбается нестарая, с красивым еще лицом, но непомерно растолстевшая женщина. — А соскочил — не скрипи.
— Не соскочил, а вкручивает, — стоит на своем пассажир в соломенной шляпе. — Я в молодости погулял сабелькой по белякам, покопытил разные края, так то к поре и силе. Комиссар же и внушал: «Сыпь, Алексей Коробков, разворачивайся, пока порох не выгорел. Потом заживешь на покое, как у того Христа за пазухой!..» Пазуха, да? Что на станции, что на пристани — бегут, чемоданами ноги себе и другим обивают, оглянуться некогда, повернуться негде. Дома к вечеру, под прохладу, отдохнуть в саду сядешь, а над головой: трр! грр! — реактивные и всякие прочие. Носятся по всей необъятности…
— В малолетстве дети глину едят, — раздумчиво вступает в разговор бухгалтер, ездивший на ревизию. — Значит, для роста надо, организм требует. А человек себе по росту места ищет.
— Да где ему, черт, место! — белозубо смеется бригадир с Кубани, могучий мужчина в белой рубашке, сквозь которую просвечивает тугое, загорелое тело. — Ну мне, например?
— Там и место, где платят побольше! — решительно утверждает располневшая женщина.
Сквозь ситцевое платье ее обозначаются бугры жира на бедрах, складки на боках, а обвисшие плечи подрагивают при каждом крене пароходика. Бухгалтер почти с отвращением косится на ее потные оголенные руки, поросшие редкими волосками, но возражает уважительно: