— А батька что? — интересуется кубанец.
— Что батька? Пошипел, как сало на сковородке… Осталось батьке тому, как мне, сна на пороге шукать. Книжку я давненько читал, там один все дерево свое родословное вырисовывал. А тут разве дерево получается? Сыр-бор!
Помолчав, подвигав для чего-то ногой потертый чемодан свой, Коробков заключает со вздохом:
— И ни сна, ни отдыха…
— А едете куда? — спрашивает корреспондент.
— Я-то?
— Да.
— Так, по своим делам…
— Секрет?
— Секреты у девушек да у военных, а я дед.
— Ну все же?
Опустив глаза, Коробков устало снимает свою соломенную шляпу, вытирает ее изнутри рукавом и, снова напялив на коротко стриженный седой ежик, вздыхает:
— Не секрет, а смехота… Не сбылись комиссаровы слова, вкрутило, вот и несет. На горных речках не бывали? Там, когда летом солнце по вершинам ударит, такая вода гудит, что бревна, как щепки, швыряет, камни двигает… А-а, что уж там! Бросил я на бабку персональное имение свое и подаюсь в санаторий: сказали, работенка найдется. Пенсию, как думаете, не снимут?
— Не знаю.
— Не снимут, я на сезон только… А снимут — что ж? Я за нее от скуки в могильные жители не записывался…
Подумав, решает:
— Не снимут!
Затем, махнув огорченно рукой, словно досадуя, что так и не может высказать всего, что передумал, что накипело, берет свой потертый чемодан и направляется к проходу, где уже толпятся наиболее нетерпеливые.
По пенным усам от прогулочных катеров, со свистом и рокотом снующих у побережья, мимо рыбацких лодок, покачивающихся на волнах, как стайки гагар, пароход входит в порт. Солнце, сильно набухшее и покрасневшее, словно провело день на обильной кормежке санатория, медленно и все-таки заметно протискивается сквозь решетку башенного крана все ближе к молу и наконец просачивается вниз сквозь огромную пирамиду песка, выгруженного для какой-то стройки. Теперь на небе остается только длинное пылающее облако, а вода на море становится фиолетовой, словно в нее подбавили ученических чернил. Пароход причаливает к дощатому настилу пристани, и пассажиры устремляются на берег. Суетится среди них и Алексей Коробков, задевает кого-то по ногам своим ободранным чемоданом, кого-то плечом и, не успев оглянуться, не подумав извиниться, поспешает к автобусу…
1959
ОРБИТА
Утром прополыхала, прогромыхала, прохлюпала гроза, и поля превратились в месиво. Теперь подсыхают — в стеклянно мерцающем зное плывут, как бы колыхаясь, сады и холмы, курятся воспарением опушки и луга. Все село уже на работе, но на колхозном дворе, пестро застланном щепками, клочками соломы и солнечными бликами, в окружении подростков покуривают на бревне два тракториста. Третий, Женька Самсонов, конопатый весельчак с нахальным чубчиком под козырьком фасонистой кепки, прислонился к радиатору машины, заложив ногу за ногу, ораторствует:
— И вот, почтенные граждане и гражданята, что мы имеем на сегодняшний полупогожий день? Во-первых, мы имеем загар на шею и прогар на план выработки. И это значит, что наши девчата из бюро погоды вовсю пробуют новую партию губной помады «жди меня», а руль управления природой перепоручили богу, которого нет. Но еще более печальный факт нашей сельской жизни состоит в том, что кончается как колхозный вождь и руководитель наш Иван Гаврилович свет Баранников. Отщепляет его жизнь от председательского кресла по причине расхождения, — она, как лебедь, рвется в облака, а он по линии дохода три года даром ищет брода… Извиняюсь, я это стихами рубанул? Вот что значит — вдохновения накат! В связи с изложенным прошу оркестр исполнить походный марш гвардейской Котельнической дивизии, в которой упомянутый товарищ Баранников нес свою геройскую службу…
— Брось трепаться, Женька, — прерывает оратора пожилой тракторист с бурыми прокуренными усами. — Дойдет до Ивана Гавриловича — чего хорошего?
— Прошу недисциплинированных граждан свободу мысли и слова не зажимать! — паясничает Женька. — И сказано это не мной, а изложено в известном фундаментальном документе, опубликованном в органах печати — «Правда», «Известия» и также «Советская Россия».