— Вот полыхнет пожаром — будет тебе, Егор, указ и наказ! — говорит он Егору, не без чаяния подтолкнуть того к мысли о страховке. — Поскребешь в затылке, да не выскребешь!
— Поскребу, рука не отсохнет! — смеется Звонцов. — И что ты, Иван, как нанятый, все меня стращаешь, все стращаешь? В партизанах мы с тобой сидели по лесам — самолетами стращал, теперь — пожаром этим. У меня душа какая? На доброе слово я клюю, как плотица на пшеничку. А страх меня не берет, я против него бронированный… Бац — и отлетает! Вон бабка Арина меня за матюки — а и ругаюсь, учти, раз в неделю — пеклом пугает, такие кинокартины представляет… А я что? Как на войне жгло, так черти не сумеют, дровишек у них там не хватит. Ты, Иван, не слыхал, как там они управляются: леса, к примеру, имеют, заготовки делают или прямо из шахт уголь выковыривают? Не слыхал?
— Все потешаешься, Егор…
— Заметил! — радуется Звонцов. — При таком нудном характере, а заметил!
— Я и то заметил, что ты вот в одиночку, как дятел, стучишь. Персонально коммунизм возводишь, а?
— А тут не заметил! — скалит прокуренные зубы Звонцов. — Знаешь, как солдат про войну рассказывал, нет? Вернулся домой, сел, как полагается, за яичницу, а бабы облепили, что мухи конфету, в рот смотрят, пристают: как, мол, там, в каком виде все? «А, — говорит солдат, — обыкновенно: то ничего, ничего, то ка-ак шарахнет! И опять ничего…» Улавливаешь?
— Улавливаю, опять молоть пошел.
— Не улавливаешь, Иван, не схватываешь… У нас Гречухин строится, Плетневых двое, Бузунов, Шлыков, не считая дальних… Все под шифер хотим или, на крайний конец, под дранку. Только доставать ее, черта, немыслимых трудов стоит. Так вот мы, строящие, с утра где-нибудь кооперативно радеем, сообща что потрудней одолеваем, а по мелочам на свободе и раздельно можно. И ничего, идет помалу!.. Через года три пойдешь ты, Иван, по нашей Карачаевке, а ее и нету, унесло в тартарары, а стоит перед тобой городская улица, дома и крылечки под красочку разную…
— Завел! — обрывает Звонцова страхагент. — В других, не по нашей местности, колхозах организованно строят, по плану. Да из кирпича, из блоков. Заработал — получай согласно очередности, только и труда — барахлишко перевезти. А у нас все, как тыщу лет назад, — всяк сам по себе, как схитрит да обернется.
— Это действительно, — соглашается Звонцов. — Это верно, что строят. А только тут еще надо глазом покосить, примериться. В совхозе под Бузуновкой тоже пятиэтажный дом отстроили, а толку что? Глянешь — картинка, а изнутри — кисло выходит: парового отопления нет, печки по старинке, потаскаешь дрова да воду на пятый этаж — загорбок от мозолей заскулит. Или обыкновенную надобность взять, к примеру, — уборная во дворе, побегай ночью, особо когда метель завихряет. В центре красиво задумано, а у нас на перекос пошло, и мне оно, хоть ты чего сули, не подходит. Нехай директор сам с неба на землю по всякой потребности бегает…
— Ну, это дело иное, это по рукам ударят — в голову войдет кому следует. А ты вот что скажи: страховаться будем? У нас грозы, сам знаешь, дуроломные…
Посмеиваясь, почесывая потную шею, тощую, с рыжими волосами, Звонцов качает головой:
— Не будем, Иван. Мне с тобой, к примеру, из принципа связываться противно, зудишь, что комар, тоску наводишь. Я вот бревно это подгонял, душа радовалась. Э, думаю, добрая штука в лесу вымахала, света сколько взяла, дождика, росы тоже. Птички возились на дереве этом, свиристели. А что, думаю, как песенка тут какая вжилась, если вслушаться, не скажется ли? Тюкаю и помаленьку прислушиваюсь, и вроде обнадеживается чего-то… А то, думаю, может, зимой в доме обоснуется… А вот поговорил с тобой и вижу: пустое это, птички… и бревно обыкновенное, в сучках, и кривизнинку видать. Так что не будем. Крути свои педали подальше…