Вот и порешили мы бежать.
Стоит апрель, но выдался он характера вялого, в своих весенних правах утвержден плохо, и по этой причине погода «выкозюливается», как неопытная свекровь при молодой невестке: то погреет, то остудит, то посулит, то от посула своего же и отступится. Впрочем, по правде говоря, для большого тепла, которое тянет травы за уши и одним щелчком вскрывает почки рощ и лесов, рановато. Но все равно — едем и едем! И еще за три дня до того, как втиснуться в вагон, мы поем эту арию втроем, причем каждый готов дать расписку в безусловной положительности своего характера, даже не на сомнения, а на тень сомнения отвечает гордой декламацией: «А когда я кого подводил?» Но в поезд тем не менее мы садимся с Иваном Стаднюком, а Сергей свет Васильевич Смирнов бодро бросает вслед: «Ребята, я вас догоню!» Свое отступление он сопровождает арией о любви к молодым талантам — необходимость принимать зачеты у студентов Литературного института — и ораторией о пользе общественной работы — у него запланировано еще с декабря два выступления. Мы, слыхавшие пение всякое, переводим все на язык честной прозы: ничего не поделаешь, служба, а притом, по пункту второму, и некая дань писательскому тщеславию. Но поскольку никто из нас не без греха — тщеславием страдает даже папа римский, именующий себя наместником бога на земле, — то мы нашего усухоотступника наполовину амнистируем, наполовину же оставляем в сфере морального осуждения. И хотя это с него как с гуся вода, тем не менее пусть знает!
Едем.
И чувствуем себя на этой дороге как бы телятами, впервые выпущенными на весенний выгон, — подумать только, уже завтра не придет нам ни одной повестки, не будет ни одного телефонного звонка, не придется идти ни на чье юбилейное чествование с елейными реками и горками адресов в стандартных мосторговских папках, ни даже в гости к приятелям, где дружно поднимают тосты за присутствующих и вгоняют шпильки — и хорошо, если шпильки, а не дрын в ребра! — отсутствующим собратьям. Нам теперь что, мы едем, и даже хочется помычать от удовольствия.
Под Москвой леса еще коричневые, хотя снега уже нет — разве где в логу желтеет выношенной овчинкой, — почки не успели протереть глаза ото сна. А за Брянском текут сизым дымком уже проклюнувшиеся вербы и быстро окрыляющиеся черемухи. В изобильных лужах каплями топленого масла всплывает куриная слепота, или, точнее, лютики, или, еще точнее, по-латыни — блеснем познаниями студенческих лет! — р а н у н к у л ю с а ц е р. Звенит это название такой медью, что вспоминается римский форум и цезари в пурпурных тогах, а не те, в очках, тихие ботаники, которые облазили на коленях всю сушу, разглядывая в лупы листочки, тычинки и пестики, чтобы составить для человечества предметную опись его зеленых богатств. Так вот и получается, что и не положено бы, а клюешь на громкое слово, как тот окунь на мормышку. Впрочем, ненадолго, поскольку окна вагона подобны рамкам, в которые ежесекундно вставляется новая и новая картина. Вот у самой дороги кусок воистину таежной чащи с заколдованными теремами елей, по уголкам которых скользят миллиарды светящихся капель, с буреломом, в котором и медведю ворочаться не зазорно; а там выскочил лесной лужок с одоньем от стога, давно переработанного коровами на молоко, а там и опять поля — полосатые, чернь да зелень, да буроватые растечения песка, да желтые пятна неродящей материковой глины — то ли глубоко цапнули трактором, то ли смыло культурный слой, а все едино — пропащая земля. А цапают у нас тракторами и отдают смыву немало, и понимают все это, и статьи в газетах и сборниках пишут такие жалостливые, что слеза прошибает. Умны, ничего не скажешь! Но вот чтобы трактористу сказать: «Цыц, чертов сын, испортишь землю — отвечать будешь!», или чтобы поперек склонов узкие защитные гребенки посадить, хотя бы из лозы, — этого нет, не доросли до той мудрости. Даже и закон об охране природы на высоком государственном уровне приняли, а «хозяева земли» на местах от того и ухом не повели, ни одного оврага не закрепили, ни одного прутика не посадили. Закон есть, а законности не видать — все осталось, как было.