И такие невеселые мысли приходят в дороге. А за окном по-прежнему текут себе лески, да кустарники, да пегие поля, и надо всем мелкий дождик неопределенного оттенка и температуры. Конечно, это еще не та хора, когда взбрыкивают в непостижимой радости бытия жеребята и на каждой ветке действует музыкальный инструмент с хвостом и клювом, но и то прибыток для души после блеклой белизны зимы.
Едем… Первая цель наша — станция Суземка, небольшой, почти сельского вида поселок в самом южном районе Брянщины, на границе с Украиной. Там и вываливаемся на платформу с рюкзаками, пишущими машинками и удочками под мелкий дождик. И по расквашенной с мыльной пеной от ручьев дороге, вьющейся меж зеленей и пахоты, кустарника и леса, направляемся на Усух.
Что такое Усух?
Лермонтов в «Казначейше» писал когда-то про Тамбов, что он «на карте генеральной кружком обозначен не всегда». Усух на картах невозможно изобразить даже и булавочным уколом, кроме тех военных двухверсток, где помечается отдельно стоящее дерево или крест при дороге в память безвестного и в безвестии убиенного путника. Мы его тоже никогда в глаза не видали и о существовании его не подозревали, пока не стал он для нас одеваться плотью — да какой романтической! — по эпистолярным упражнениям еще одного нашего компаньона по бегству — брянского поэта Ильи Швеца. В письмах этих, где проза перемежена стихами, Усух изображен был как самый лучший земной филиал рая. Взять, например, даже такую всеобщую распространенную принадлежность, как небо. Нигде и никогда такого неба, как над Усухом, он не видел и полагает, что нигде и быть не может. Во-первых, оно «синее, как глаза любимой». Из этого вытекает, что Илья Швец к художественным первооткрытиям в письме не стремился, а даже рисковал отчуждением гонорара за нарушение закона об авторском праве, но что независимо от того небо в самом деле замечательное, наипервейшее, шутка ли — как глаза любимой! А любовь нынче для литературы в цене, да еще какой: есть, скажем, у тебя в книге что-нибудь про любовь, особенно если сна неудачная, — и книжные магазины расхватают хоть полумиллионный тираж, а нет, так и не взыщи, десять тысяч закажут, и то скажи спасибо, поклонись, шапку сняв. Что люди там строят, на комбайнах и тракторах работают, добывая хлеб наш насущный, в снегах Сибири или в голой степи раскаленной, как печь при избытке дров в хозяйстве, заводы возводят, по всяким делам со скоростью метеоров на десятиверстной высоте летают, порой и семейно, с младенцами в люльках, — так об этом к чему писать, обыденщина это. А вот когда про любовь или про то, как собственную мозоль ковыряют и какую при том всемирную скорбь испытывают, — это уж другое дело, это уж большая литература. По такому поводу можно и на поощрительную заметку в западных журналах рассчитывать — похлопают мимоходом по плечу, похвалят за возвращение «к тонким исследованиям нюансов души». Тут бы при самолюбии кулаком по столу хватить — что вы, черт вас побери, понимаете в живой душе, когда живете по ветхим уставам вчерашнего дня, когда у вас кто богат, тот и властен, когда выводите женщин на стриптиз, как породистых лошадей на скачки! — но как стукнешь, если сердце от похвалы тает, когда к «мировой известности» приобщаешься…
Ну да ладно, вернемся к небу.
Синее оно днем. А ночью по крупности и сочному самосвечению звезд напоминает яблоню антоновку в урожайный год. Сдается так, что даже и аромат чувствуешь. Кроме того, вокруг Усуха леса до облаков, витаминный хвойный запах можно пить литровыми кружками, а можно и бочками сороковыми — лимита нет, была бы поместительная тара. Есть еще тут и луга — по площади небольшие, но по фактуре похожие на туркменские ковры, хотя почему на туркменские, а не на персидские, Илья Швец объяснить не пожелал. И наконец, реки. Их тут целых две — Сев и Нерусса, — они сливаются, и Усух стоит как бы вдвинутый в их треугольник. О двух реках Илья мог сказать только большое «О!» с восклицательным знаком. Мы это расшифровали в том смысле, что при большой любви люди не находят нормальных слов и объясняются междометиями, а Илья любит рыбные реки больше, чем сами рыбы. «И нельзя тут шага ступить, чтобы не смять какого-либо цветка, а в реке щуки бушуют так, что могут скоро выплескать всю воду и остаться на суше».
Это так все выходило по письмам, из которых мы каждый для себя складывали предварительно зримый образ Усуха. И вот, проехав небольшой, как раз на одну грузовую машину, пролет в изгороди, мы вваливаемся в Усух, и перед нами в серой кепке, голубой водоотталкивающей куртке на молнии и резиновых сапогах стоит сам автор писем. По замыслу, он должен был выполнить роль квартирьера, потому что, как ни хороша природа, под елкой пишущую машинку не ставят, и квартирьер наш улыбается во все лицо, с жизнерадостностью человека, исполнившего свой долг.